Читаем Диамат полностью

— Забываете, я из унтеров, четыре месяца училища в пятнадцатом, — прапорщик улыбнулся. — А тикать надо, потому как завтра придет сюда рота сброда под начальством бывшего рядового Каминского, большевика — теперь он полком командует, — и заберет нас, тепленьких, под арест, а там и пулю недолго получить. В соседнем полку уже самосуд был, судя по слухам. Зуб у него на вас отчего-то.

— А, был он вчера тут. Вот оно что!

— Ну так что делать будем, Василий Андреевич? Если вы остаетесь, то я пошел. Мне совсем все это не нравится.

— А как же Ставка, фронт… Ах да, действительно, Ставки больше нет… Надо солдат известить в роте.

— Василий Андреевич! Каких солдат? Которые вас завтра на штыки поднимут? Умоляю, идемте, пока утро. Может, к обеду до хутора доберемся, переждем, а там по темноте до станции или подводу попутную найдем. Поздно будет!

— Хорошо, подождите, я на минутку, — штабс-капитан накинул шинель и вышел в траншею. Семен стоял у входа в блиндаж.

— Семен, тут такое дело. Уходить мне надо. Господин Оборин нехорошие новости принес.

— Да я слыхал, вашьбродь, уж простите.

— Ты давай тихо по унтер-офицерам пройдись да по фельдфебелям, расскажи новости. На обратном пути сними затворы с пулеметов и прикопай их в укромном месте. Мы тебя дождемся. Может, кто с нами уйдет. Все, окончилась служба, кажется.

— Ага, мигом! — и денщик исчез за поворотом траншеи.

Вернулся через полчаса с унтером Мартюшевым.

— Затворы мы сняли, закинули в лесок, не найдут. Больше никого звать не стал, извините, вашьбродь, чего шум поднимать, еще кака вошь свистнет — и кранты! Готовы мы.

— Ага, — подтвердил раскрасневшийся дядька Мартюшев.

— Винтовки-то зачем прихватили?

— Э, вашьбродь, время щас неспокойное. Пригодятся в хозяйстве, а до дома еще добраться надо. И вы револьвер не оставляйте, берите.

Штабс-капитан кивнул, махнул Оборину, и небольшая группа тихо вылезла из траншей и скрылась в желтой листве дубового перелеска.

* * *

Варвара Григорьевна Попова привыкала к новому статусу в пермском обществе. Как все было необычно для нее, недавней гимназистки, девчонки с ленточками в косе, безмятежно бегавшей по деревянным тротуарам навстречу радости и озабоченной только прилежным учением! Теперь все не так, теперь она сама учитель. Хоть и не преподаватель гимназии, но все-таки… Маленькие детки в начальной школе внимательно ее слушают, а родители спрашивают совета, хоть это и кажется смешным. Но почему же смешным? Да, она молода, неопытна в делах воспитания, но как учитель — умна. Мариинскую гимназию, ее восьмой педагогический класс, закончила с личной похвалой начальницы Татьяны Ивановны Пашихиной. Да и родители ее учеников — народ простой и доверчивый: в основном рабочие с завода Мотовилихи да прислуга городская. Так, бывало, придут, всплакнут за деток, что должны учиться, похвалят учителку, что молода да хороша, и уйдут восвояси. Домашнее задание кто не делает, скажет тому родителю Варвара Григорьевна, чтобы делать заставляли, — ан нет, не могут: то керосина нет в лампе, то на огороде работать ему, мальцу, надо, то за младшими детьми следить девочке положено. А что делать? Папенька сказал: «Сначала поработай, наберись опыта, а уж потом в университет».

Вообще папенька университет считал гнездом порока и всеми силами дочь единственную туда не отпускал. Рано, мол. Но на то были и другие причины, о которых Варенька только догадывалась. Лет ей уже двадцать, от кавалеров нет отбоя, отец блюсти дочь дальше не в силах. Вот и задумал, похоже, женитьбу.

Замуж Вареньке не очень хотелось. С одной стороны, не очень, а с другой — куда спрячешься от весны, молодости и всей этой физиологии? Конечно, внимание молодых людей к своей особе Варе нравилось. Вот, например, Востриков. Умен, весел, душа компании. А танцует! Как закружит, заведет в танце — так небо с землей и соединяются где-то у лона, все сжимается, и хочется, чтобы бал продолжался вечно! Но наглец безмерный. Как-то в вечер так заговорил, закрутил, увлек своими шутками да рассказами, что и не заметила Варя, как стемнело, одни они на скамейке сидели у Камы. Так ведь полез! И не только в губы целовать. Рукой за грудь взялся, тихонько, ласково, так, что сначала Варенька и не заметила, а содрогнулась в сладкой истоме, впиваясь в губы гимназиста, и только потом оттолкнула его, с трудом убежала домой и долго этой ночью вспоминала его руки.