Читаем Диамат полностью

Пришло время осуществлять задуманное. Юнкерские училища размещались вдоль железной дороги — в Казани, Москве и Санкт-Петербурге. Казани Василий побаивался: говаривали, там местные татары чужих не любят, хоть и триста лет уж минуло после того, как царь Иван IV Казань взял. Сам не ведал, но все об этом говорили, знающие люди и самый главный авторитет на Разгуляе — Костя Желтиков. Уж он-то знал, в Казани у него жила тетка, к которой он не раз уезжал на лето.

Санкт-Петербург пугал Василия своим столичным блеском, да и военные училища там были не для реалистов из глубинки. Выбор пал на Москву. Документы Вася тихо, никому не говоря, даже маменьке, запечатал на почте в конверт вощеной бумаги и с замирающим сердцем отправил в адрес Алексеевскою военного училища.

Денег не было, работать после окончания реального было в Перми негде, да и родственница после отказа от ее протеже, извозчицкой дочки, указала на дверь. Пришлось Васе ехать в Соликамск к маменьке. Нужны были деньги на билеты и проживание в московских номерах. Зарабатывал в лавке подносчиком мешков с товаром да на разгрузке барж на пристани: летом они активно грузились солью и разгружались купеческими товарами. К августу накопив нужную, как ему казалось, сумму, простившись с маменькой, через Пермь отправился в Москву. Но хотелось ему еще раз взглянуть на Вареньку. Он не видел ее вот уже два месяца, томился, ночами приходил ее светлый образ в воспаленную страстью душу. По приезде в Пермь первым делом бросился к дому Вари, по пути в лавке захватив букет цветов, собрался с духом и постучал в калитку. Ждал долго. Вышла кухарка, несколько лет назад гонявшая его, еще мальчишку, с забора.

— Чаво тебе? — кухарка вытерла руки о фартук и грозно посмотрела на Василия.

— Варвара Григорьевна дома ли? — смущаясь и пряча цветы за спиной, спросил он.

— Нету их, на море с матерью они.

— Кто там, Аглая? — со второго этажа из приоткрытого окна послышался мужской голос, в котором Вася опознал голос отца Вареньки и еще более смутился. Вот к чему он тут стоит с букетом, как объяснить ее отцу свое появление?

Господин в сюртуке и белоснежной рубашке высунулся из окна.

— Тута к Варе пришел парнишка, Григорий Палыч…

— Не Павел ли Востриков? Так уехала Варенька, Паша… — Голос отца осекся. — А, так это не Паша… Кто вы, господин хороший? Реалист?

— Нет, ваше высокоблагородие, окончил училище нынче, — голос Васи срывался, — уезжаю поступать… в Москву…

— Ах, дочка, дочка, выросла уж, с цветами захаживают кавалеры… Первый раз вижу вас, сударь. И давно вы знакомы с моей дочерью?

— Я… я… Давно…

— Так знайте, сударь, что сначала вы должны были познакомиться со мной, а потом уж цветы носить и ухаживать за Варей. Иначе неприемлемо в обществе, которого достойна моя дочь. А ежели вы, сударь, давно знакомы с ней, а я вас до сих пор не знаю, стало быть, вы, как тать в ночи, крадете чужое и не достойны общества Вари. Подите вон!

Кухарка с ухмылкой захлопнула калитку, оставив Васю стоять на тротуаре с букетом уже ненужных, даже бессмысленных и смешных цветов. Так вот и познакомился он с грозным Вариным отцом. С грустью в душе и желанием только одного — доказать всем, что достоин своего ангела, — он плелся на поезд, который отходил на Москву.

* * *

Прапорщик Оборин ввалился в блиндаж на утренней заре, когда солнце только окрашивало вершины гор розоватым неясным светом. Он отпихнул заспанного денщика, пытавшегося лично доложить штабс-капитану о его прибытии.

— Уйди, Семен, не до тебя, сам разбужу. Василий Андреевич, проснитесь!

Штабс-капитан откинул шинель, под которой спасался от ночного холода, протер глаза.

— А, господин прапорщик. Что же вы так долго? Уж и господа из полкового комитета были, еду обещали, да только нет ее, а вы все где-то шляетесь. — Василий Андреевич попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса: губы от холода сводило.

— Так вот про это-то и узнавал. Тикать надо!

— В каком смысле «тикать»? Куда? Зачем?

— В штабе полная катавасия. По сути, штаба уже и нет. Есть разброд.

— Это как? Объяснитесь, прапорщик, что вы несете? Я думал, что вы пошли узнать о смене нас первой ротой, уже неделю перестояли на передовой. Кроме того, могли бы получить довольствие. А вы ввалились ночью, небритый. Вы пьяны, что ли, Оборин? Где кухня? Где рота смены?

— Господин штабс-капитан! Временное правительство свергнуто! В Петербурге переворот, власть захватили большевики еще в конце октября! До нас только что дошло письмо из Ставки. Его превосходительство генерал Духонин убит. В полку не осталось офицеров, первая рота без командира, все уехали. Смены не будет!

— А полковник Дмитриев? Где командир полка?

— Уехал спешно третьего дня. С денежным довольствием полка. Нет никого, Василий Андреевич, нету!

Штабс-капитан вытянул папиросу из портсигара, закурил. Солнце поднималось все выше, туман сползал с гор в долины, словно густая, вязкая каша окутывала линию окопов.

— И… что теперь?

— Я еще не все сказал. Точнее, все, но вы не поняли меня. Тикать надо!

— Да что за слово такое — «тикать»? Где вы набрались этих просторечий?