Читаем Дядя Бернак полностью

— Вы, кажется, удивлены, мсье де Лаваль, что я могу вести дела моего флота, не имея под рукой своего морского министра; но имейте в виду, что одно из моих правил — это во всё входить самому. Если бы Бурбоны имели эту хорошую привычку, то, верно, им не пришлось бы проводить свою жизнь в мрачной и туманной Англии.

— Для этого нужно иметь вашу память, Ваше Величество,— заметил я. 

— Это просто плод моей системы,— сказал он. — В моем мозгу все сведения распределены по отдельным ящикам, которые, судя по надобности, я и открываю, в то же время оставляя другие закрытыми. Со мною редко бывает, что я не могу вспомнить то, что мне нужно. Я обладаю очень плохой памятью на числа и имена, но зато я прекрасно запоминаю факты и лица. Да! Многое приходится держать в голове, мсье де Лаваль! Например, вы видели, что у меня есть в голове маленький ящик, заполненный морскими судами. Я должен также помнить о всех крепостях и гаванях Франции. Я могу вам привести в пример такой эпизод: когда мой военный министр давал мне отчет о всех береговых укреплениях, я мог указать ему, что он не упомянул о двух пушках в береговых батареях Остенде. В моем мозгу запечатлены все войска Франции. Согласны ли вы с этим, маршал Бертье?

Гладко выбритый человек, стоявший всё время у окна, покусывая ногти, поклонился в ответ на этот вопрос императора.

— Я всё больше и больше убеждаюсь, Ваше Величество, что вы знаете имя каждого солдата в строю!

— Я думаю, что знаю большую часть из моих старых египетских ворчунов,— сказал он. — Кроме того, мсье де Лаваль, я должен помнить о каналах, мостах, дорогах, о промышленности, одним словом обо всех отделах внутренней жизни страны. Законы и финансы в Италии, колонии в Голландии — всё это тоже занимает много места в моей голове. В наши дни, мсье де Лаваль, Франция предъявляет большие требования к своему правителю. Теперь уже мало одного умения с достоинством носить царскую порфиру или мчаться за оленями по лесам Фонтенбло!

Я вспомнил беспомощного, красивого, любившего более всего роскошь и блеск, Людовика, которого я видел, будучи еще маленьким, и понял, что Франция после пережитых волнений и страданий нуждалась в твердой и сильной руке.

— Как вы об этом думаете, мсье де Лаваль? — спросил Император. Он на минуту остановился около огня и грел свою ногу, изящно обутую в туфлю с золотой пряжкой.

— Я вполне убедился, что это именно так и должно быть, Ваше Величество!

— Вы пришли к правильному выводу,— сказал он мне в ответ. — Но вы, кажется, и всегда держались того же взгляда. Верно ли мне передавали, что в одном кабачке Эшфорда вы однажды выступили в мою защиту против молодого англичанина, пившего тост за мое падение?

Я вспомнил происшествие, но не мог понять, откуда он мог слышать о нем.

— Почему вы сделали это?

— Я сделал это инстинктивно, Ваше Величество!

— Я не могу понять, как это люди могут делать что-нибудь инстинктивно! По-моему, это возможно только для сумашедших, но не для здравомыслящих людей. Из-за чего рисковали вы жизнью, защищая меня в то время, когда вы ничего не могли ждать от меня?

— Вы стояли во главе Франции, Ваше Величество, а Франция — моя родина! — горячо возразил я.

Во время этого разговора он продолжал ходить по комнате, сгибая и разгибая правую руку и иногда взглядывая на нас через монокль, так как его зрение было настолько слабо, что в комнате он был принужден пользоваться моноклем, а под открытым небом он всегда смотрел в бинокль. По временам он доставал щепотки нюхательного табаку из черепаховой табакерки, но я видел, что ни одна из них не попадала по назначению — он просыпал весь табак на свой сюртук и на пол.

Мой ответ, по-видимому, понравился ему, потому что он вдруг схватил меня за ухо и стал пребольно трясти его.

— Вы вполне правы, мой друг,— сказал он,— я стою за Францию, как Фридрих II за Пруссию. И я сделаю Францию могущественнейшей державой в мире! Все государи Европы сочтут необходимым иметь свой дворец в Париже, и они составят свиту при коронации моих преемников!

Внезапно его лицо приняло выражение мучительного страдания. 

— Господи! Для кого же я создаю всё это? Кто будет царствовать после меня? — прошептал он, проводя рукою по лбу. — Боятся ли они моего вторжения в Англию? — внезапно спросил он. — Высказывали ли англичане вам свои опасения, что я могу перейти через Ламанш?

Я был принужден сознаться, что англичане опасаются обратного, то есть что он оставит этот план и не перейдет через Ламанш.

— Их солдаты завидуют морякам, которые первые будут иметь честь бороться с вами,— сказал я.

— Но у них очень маленькая армия!

— Да, но надо принять во внимание, что почти вся Англия пошла в волонтеры.