Читаем Дядя Бернак полностью

— Я бы хотел, чтобы все наши обязанности были бы так же легки, как эта, мсье де Лаваль! Это Жозеф Линден, обладатель ног совершенно одной величины с Наполеоном. Он разнашивает его башмаки и сапоги, прежде чем надеть их на Императора. Вы можете судить по золотым пряжкам на его башмаках, что они принадлежат Наполеону. Ба! Мсье де Коленкур, не хотите ли присоединиться к нам и пообедать в моей палатке?

Высокий, красивый, очень элегантно одетый человек, издали раскланиваясь, подошел к нам.

— Редко удаётся с вами повидаться, мсье де Меневаль! У меня немало работ по домашнему хозяйству, и всё же я свободнее вас. Успеем ли мы пообедать до возвращения Императора?

— Конечно, однако, вот и моя палатка, всё уже готово. Отсюда можно видеть, когда Император будет возвращаться, и мы всегда успеем добежать до приёмной. Мы здесь на биваках, и потому наш стол не может отличаться изысканностью, но, без сомнения, мсье де Лаваль извинит нам это!

Я с наслаждением ел котлеты и салат, слушая рассказы моих приятелей о привычках и обычаях Наполеона; меня интересовало всё, что относилось к этому человеку, гений которого так быстро сделал его самым популярным человеком в мире. Мсье де Коленкур говорил о нем с удивительной непринужденностью.

— Что говорят о нем в Англии, мсье де Лаваль? — спросил он. 

— Мало хорошего!

— Я так и понял это из газетных известий! Все английские газеты называют Императора неистовым самодуром, и всё-таки он хочет читать их, хотя я готов побиться об заклад, что в Лондоне он прежде всего разошлет всю свою кавалерию в редакции газет с приказанием хватать их издателей.

— А затем?

— Затем в виде заключения мы вывесим длинную прокламацию, чтобы убедить англичан, что если мы и победили их, то только для их же блага, совершенно против нашего собственного желания, и что если они желают правителя протестанта, то и его взгляды мало расходятся со взглядами их Святой Церкви.

— Ну уж это слишком,— воскликнул де Меневаль, удивленный и, пожалуй, испуганный смелостью суждений своего приятеля,— конечно, он имел серьезные основания вмешаться в дела магометан, но я смело могу сказать, что он будет так же заботиться об англиканской церкви, как в Каире о магометанстве.

— Он слишком много думает сам,— сказал Коленкур, и грусть звучала в его голосе,— он так много думает, что другим уже не о чем больше размышлять. Вы угадываете мою мысль, де Меневаль, потому что вы сами в этом убедились не хуже меня!

— Да, да,— ответил секретарь,— он, конечно, не позволяет никому из окружающих особенно ярко выделиться, потому что, как он не раз высказывался в этом смысле, ему нужны посредственности. Должно сознаться, что это весьма грустный комплимент для нас, имеющих честь служить ему! 

— Умный человек при дворе, только притворяясь тупицей может выказать свои способности,— сказал Коленкур.

— Однако же здесь много замечательных людей,— заметил я. 

— Если это действительно так, то только скрывая свои способности, они могут оставаться здесь. Его министры — приказчики, его генералы — лучшие из адъютантов. Это все действующие теперь силы. Вы посмотрите на Бонапарта, этого удивительного человека, окруженного свитой, где как в зеркалах отражаются различные стороны его деятельности. В одном вы видите Наполеона-финансиста, это Лебрен. Другой — полицейский,это — Савари или Фуше. Наконец, в третьем вы узнаете Наполеона-дипломата, это Талейран! Это всё разные личности, но на одно лицо. Я, например, стою во главе домашнего хозяйства, но не имею права сменить ни одного из моих служащих. Это право сохраняет за собою Император. Он играет нами, как пешками, надо сознаться в этом, Меневаль! По-моему, в этой способности особенно сказывается удивительный ум. Он не хочет, чтобы мы были в добрых отношениях между собою, во избежание возможности заговоров. Он так возбудил всех своих маршалов одного против другого, что едва ли можно найти двух, которые были бы не на ножах. Даву ненавидит Бернадота, Ланн презирает Бесьера, Мей — Массену. С большим трудом они удерживаются от открытых ссор при встречах. Он знает наши слабые струнки. Знает любовь к деньгам Савари, тщеславие Камбасереса, тупость Дюрока, самодурство Бертье, пошлости Мюрата, любовь Талейрана к различным спекуляциям! Все эти господа являются орудием в его руках. Я не знаю за собой никакой особой слабости, но уверен, что он знает ее и пользуется этим знанием.

— Но сколько же зато ему приходится работать! — воскликнул я.

— Да, это можно сказать про него,— сказал де Меневаль,— работает он с большой энергией иногда не менее восемнадцати часов в сутки. Он председательствовал в Законодательном Собрании до тех пор, пока представители его не истомились совершенно. Я сам глубоко уверен, что Бонапарт будет причиной моей смерти, как это было с де Буриенном, но я безропотно умру на моем посту, потому что, если Император строг к нам, он не менее строг также и к самому себе!