Читаем Дядя Бернак полностью

И все эти гордые люди, не боящиеся ни Бога, ни черта, по словам Ожеро, трепетали перед усмешкой или гневом маленького человека, который правил ими! Пока я наблюдал за ними, внезапно в приемной наступила тишина. Все смолкли, точно школьники, застигнутые врасплох неожиданным приходом учителя! Сам Император стоял у растворенной двери своей главной квартиры. Даже без этого вдруг воцарившегося молчания, без шарканья ног вскакивавших со скамей, я вдруг как бы почувствовал его присутствие. Его бледное лицо словно притягивало к себе и, хотя одет Император был самым скромным образом и не выделялся ничем особенным, он сразу обратил бы на себя ваше внимание.

Да! Это был он, с его толстыми, округлыми плечами, в зеленом сюртуке с красным воротником и обшлагами, в знаменитых белых рейтузах, плотно обтягивавших красивые стройные ноги; сбоку висела его знаменитая, с позолоченным эфесом сабля, вложенная в черепаховые ножны.

Император был без фуражки, что позволяло видеть покрытую рыжевато-каштановыми волосами голову. Под мышкой он держал треуголку, украшенную небольшой трехцветной розеткой, всегда воспроизводимой на его портретах; в правой руке он сжимал маленький хлыст для верховой езды с металлической головкой. Он медленно шел вперед, с неизменяющимся выражением лица, с глазами, устремленными в одну точку, словно измерявшими что-то. Неумолимый, он представлял в этот миг истинное олицетворение рока!

— Адмирал Брюи!

Я не знаю, заставил ли этот голос кого-нибудь, кроме меня, содрогнуться всем телом. Никогда я не слыхал более резкого, угрожающего и зловещего голоса. Бросив взгляд по сторонам из-под нахмуренных бровей, Император остановился, точно пронизывая всех своим острым взглядом.

— Я здесь, Ваше Величество!

Моряк средних лет, с какой-то неопределенной, сыроватой внешностью, отделился от толпы. Наполеон с таким угрожающим видом сделал два-три шага к нему навстречу, что я видел, как щеки моряка побелели и он беспомощно оглянулся по сторонам, точно ища поддержки.

— Почему вы, адмирал Брюи,— крикнул Наполеон самым оскорбительным тоном,— почему вы не исполнили моих приказаний прошлой ночью?

— Я видел, что приближался шторм, Ваше Величество… Я знал, что… — Он так волновался, что с трудом выговаривал слова. — Я знал, что если идти дальше около этого неизменного берега…

— Кто дал вам право рассуждать? — с холодным пренебрежением крикнул Наполеон. — Вы знаете, что ваши суждения не должны идти вразрез с моими!

— В деле мореплавания…

— Безразлично, в каком деле!

— Разыгрывалась ужаснейшая буря, Ваше Величество!

— Как! Вы и теперь осмеливаетесь спорить со мною?!

— Но если я прав?

Полная тишина воцарилась в комнате. Томительная тишина, которая наступает всегда, когда многие, притаив дыхание, ожидают чего-то, что должно произойти. Лицо Наоплеона было ужасно; его щеки приобрели какой-то мутный, землистый оттенок, все мускулы были страшно напряжены. Это было лицо эпилептика, судорожно искривлявшееся.

С поднятым хлыстом он направился к адмиралу.

— Ты наглец! — прохрипел он.

Он произнес итальянское слово coglione [олух, дурак], и я ясно видел, что чем он больше забывался, тем его французский язык имел всё более ясно выраженный иностранный акцент. На мгновение, казалось, он готов был ударить моряка этим хлыстом по лицу. Тот отступил на шаг и схватился за саблю.

— Берегитесь, Ваше Величество! — задыхаясь, прохрипел оскорбленный адмирал.

Всеобщая напряженность достигла высшей точки. Все ждали чего-то. Наполеон опустил руку с хлыстом и стал кончиком его похлопывать себя по сапогу.

— Вице-адмирал Магон,— сказал он,— я передаю вам командование флотом. Адмирал Брюи, вы покинете Францию в 24 часа и отправитесь в Голландию! Где же лейтенант Жерар?

Мой спутник вытянулся в струнку.

— Я приказал вам немедленно доставить мсье Луи де Лаваля из замка Гросбуа!

— Он здесь, Ваше Величество!

— Хорошо, идите!

Лейтенант отдал честь, молодцевато повернулся на каблуках и удалился. Император обернулся ко мне. Я много раз слышал о том, что некоторые обладают глазами, которые, казалось, пронизывают всё ваше существо,— его глаза были именно такими, я чувствовал, что он читал мои сокровеннейшие мысли. Но на лице Наполеона уже не было и следа того гнева, который искажал его черты за минуту до этого; оно выражало теперь самую теплую приветливость.

— Вы приехали служить мне, мсье де Лаваль?

— Да, Ваше Величество!

— Но вы ведь долгое время не желали этого?

— Это зависело не от меня.

— Ваш отец эмигрант-аристократ?

— Да, Ваше Величество!

— И приверженец Бурбонов?

— Да!

— Теперь во Франции нет ни аристократов, ни якобинцев. Мы, все французы, объединились, чтобы работать для славы отечества. Вы видели Людовика Бурбона?

— Да, мне пришлось один раз видеть его!

— Его внешность не произвела на вас особенно сильного впечатления?

— Нет, Ваше Величество, я нахожу, что это был очень изящный и приятный человек, но и только!

На мгновение искра гнева промелькнула в этих изменчивых глазах, затем он слегка потянул меня за ухо, говоря: