Читаем Дежурные сутки полностью

Марк исполнил его просьбу. После четко поставленного апперкота гордый кавказец потерял сознание еще в воздухе, а когда рухнул в дальний угол комнаты, опрокинув на себя горшок с засохшим алоэ, друга Коляна он уже не видел.

— Я всего-то попросил кур посмотреть, — начал оправдываться Марк перед вторым лицом, которое прекратило трапезу сразу после запуска первого.

Из соседней комнаты раздалась отрывистая речь на незнакомом Кравцову языке. Такое впечатление, что в предложении участвовали одни маты без слов-связок. Кравцов этого языка не знал, но догадался, что третье лицо кавказской национальности просит второе лицо кавказской национальности описать события, происходящее в соседней комнате. Но второе лицо не решалось это сделать, так как свободных углов в комнате было еще три, а друг Коляна, судя по последним событиям, полчаса назад совершил побег из психиатрической лечебницы.

— Так я кур посмотрю?

Сидя с разведенными в сторону жирными от мантов руками, словно сжимая невидимый пятнадцатикилограммовый арбуз, тот медленно мотнул головой — «да». Теплилась надежда: может, посмотрит и уйдет?..

Кравцов приблизился к «курам». После грохота горшка с алоэ они беспокойно вертели головами, но, ничего не видя из-за кожаных шлемов, на большее не решались.

— Руслан, что такое, а? — услышал опер плаксиво-раздраженный голос третьего.

Скрипнули пружины металлической кровати, и в проеме межкомнатной двери Марк увидел толстоватое пятидесятилетнее дитя гор.

Толстяк удивленно посмотрел на тело в углу комнаты и стал повторять ошибки первого лица:

— Ты кто такой?

После этого вопроса второй, сбиваясь и путая русскую речь с нерусской, стал быстро объяснять, что это друг Коляна и он пришел посмотреть на птиц.

— Какого Коляна?

Марк, соображающей в орнитологии столько же, сколько Леха-водитель соображал в судопроизводстве, начал понимать, что эта изба от погреба до конька на крыше насквозь пропитана криминалом. Проблема заключалась только в том, что он, опер из уголовки с восьмилетним стажем, не мог сделать вывод о том, в чем этот криминал заключается. Листая в голове Особую часть Уголовного кодекса, Кравцов ясно понимал, что мог вменить кавказцам только «жестокое обращение с животными» из-за дурацких шапок на их головах. Больше ничего на ум не приходило. Еще удивляло совершенно необоснованное нахождение неизвестных птиц в этой избе. Марк сдался:

— Ладно, блондины, я из милиции. Что это за вороны и что вы здесь делаете? И кстати, кто вы такие?

Кавказцы соображали, и Марк даже сквозь кости черепов читал их мысли. Мысли сообщали оперу, что он сейчас будет побит и, возможно, убит. Потому что он один, а дело стоит больших денег. Потом его закопают в погребе, углубив яму еще на метр. Далее кавказцы исчезнут вместе с насестом.

Не желая искушать горцев и свою судьбу, Кравцов поднял с пола одну из омерзительно пахнувших бутылок и что есть силы запустил ею в грязную штору. Бутылка с грохотом вышибла оба оконных стекла и выбросила на улицу бордовый флаг. Через секунду, к ужасу кавказцев, с двух сторон дома стали выламываться оконные рамы. Еще через пару секунд, когда Марк уже закуривал сигарету, в тесное помещение ворвались трое, один из которых был в форме сержанта милиции.

С криком «на пол, сука!» греко-римский борец Ширшов произвел захват толстяка за пояс и выполнил самый красивый прием в этом виде спорта — бросок «прогибом». От неожиданности и понимая, что находится в воздухе вниз головой, толстяк закричал, но, грохнувшись о пол с высоты полутора метров, замолчал. Ширшов повел плечами, словно скидывая лямки рюкзака, и победоносно рявкнул:

— Я же говорил, главное — мастерство!

Гурт с Лехой уже надели на второе лицо наручники и, осторожно тыкая его ботинками, допрашивали, не имея представления, по какому факту нужно добиться признания.

И тут произошло непредвиденное. Гурт увидел птиц. Никому не сообщив, что он собирается делать, участковый подошел к жерди.

— Во! А на хрена им каски на голову надели? — И стал снимать кожаный шлем с головы одной из птиц.

Ширшов, работавший до милиции в таможне, бросил взгляд на птиц и за доли секунд понял, какого рода криминал происходил в избе до их появления. Его вопль, обращенный к Гурту, совпал с криком одного из горцев:

— Не снимай!!! Не снимай!!! Но Гурт уже снял…

Прозревшая птица издала устрашающий клекот и сорвалась с насеста. Она металась, как летучая мышь между стен, расцарапывая в кровь плечи и головы всех, кто находился в комнате. К ее диким крикам добавились крики сидящих на жерди, но, слава богу, их глаза были зашорены, и они не двигались с места. Ширшов, схватив со стола резиновую самодельную мухобойку, отбивался от птицы и орал, очевидно, обращаясь к Гурту:

— Дебил, мать-перемать! Ты знаешь, что это за вид?! Ты знаешь… Ты знаешь, что это за… — Договорить фразу ему постоянно мешала птица, которая как бешеная металась из угла в угол, разбрасывая по помещению перья.