Читаем Девственная земля полностью

Донбахадур говорил, что в семь часов король сам принесет в жертву белого буйволенка и откроет церемонию; в половине восьмого мы решили, что его величество неожиданно вспомнил о каком-нибудь другом мероприятии. К тому времени трое солдат, одетых в белые фуфайки и синие шорты из грубой бумажной ткани, уже рубили головы буйволятам ножами, несколько большими и не такими кривыми, как обычные кукри. Животное привязывали к столбу; один крепко держал его за голову, второй — за задние ноги. Если бы мне пришлось держать голову, я бы очень волновалась, видя, как смертоносное оружие со свистом рассекает воздух в нескольких дюймах от моей шеи. Однако, хотя на наших глазах было отрублено примерно пятьдесят голов, солдаты не допустили ни единого промаха: чтобы отсечь голову, требовался лишь один взмах ножа. Головы бросали к основаниям флагштоков, где какое-то время у животных еще судорожно дергались уши, открывались и закрывались челюсти — зрелище, неприятно поразившее меня вначале, не привыкшую еще к жертвоприношениям. Туловища сначала волокли вокруг знамен по кругу, орошая землю кровью, затем подтаскивали обратно к столбу и складывали рядком у кучи глины. Обезглавленные туловища еще долго дергались в конвульсиях. Они не просто дергались, а лягались так яростно, что тащить их по ритуальному кругу было трудно. Интересно, что произойдет, если оставить животное стоять на ногах после отсечения головы? Сможет ли оно сделать хотя бы несколько шагов, прежде чем упасть? Историям о телах, разгуливающих без головы, никогда раньше я не верила, но теперь считаю их вполне правдоподобными.

Незадолго до начала экзекуции трубачи и духовой оркестр одновременно заиграли разные мелодии. Можно было только догадываться, что каждая команда уродует свой европейский марш, но музыканты упивались собственным исполнением.

Без четверти восемь, когда трое солдат уже немало потрудились и кровь текла рекой, на площади появилась важная персона в роговых очках и с кротким выражением лица. Резня тотчас прекратилась, и все стали непрерывно салютовать, словно рота сумасшедших оловянных солдатиков. Двадцать человек, смешавшихся с толпой, одетых в обычные непальские костюмы, но опоясанных саблями, вдруг стали спешно обнажать свое оружие — и когда эти уже не сверкающие клинки поднялись вверх в нестройном приветственном салюте, было видно, что время покрыло их ржавчиной. Духовой оркестр умолк, и, пока трубачи изображали фанфары, важный чин, слегка конфузясь, торжественно приветствовал пустой диван и кресла. После того как фанфары смяли концовку мелодии, сабли опустились, важный чин закурил сигарету, степенно подошел к группе людей, сидевших как раз под нами, и заговорил с ними.

Теперь темп церемонии убыстрился, животных все вели и вели к жертвенным столбам, кривые мечи сверкали все быстрее и быстрее, окровавленные солдаты уже не ходили, а бегали вокруг флагов с туловищами жертв, а сваленные в кучу подносы уже почти скрыли флагштоки. Чтобы поддать жару, двое музыкантов духового оркестра сменили свои инструменты на старинные мушкеты, из которых стали оглушительно палить в воздух, а в это время их коллеги продолжали состязаться с трубачами в громкости, нещадно коверкая бравурные марши.

Запахи всегда составляют неотъемлемую часть всех непальских празднеств, а на сей раз они обрушились на нас лавиной. Когда мы пришли на площадь Кот, там пахло отбросами. Вскоре на высоких бронзовых подставках рядом с каждой группой флагштоков стали возжигать благовония, и через какое-то время уже трудно было понять, чем пахло. Затем мы почувствовали приятный запах порохового дыма и свежей крови, который совсем сбил с толку обоняние. Но, как ни странно, в целом получилась весьма аппетитная смесь.

Рядом со мной сидел старый офицер, служивший еще во времена Рана, и, когда я не удержалась от выражения восхищения происходящим, он, нахмурившись, отрывисто бросил, что это совсем не то, что было когда-то. Во времена режима Рана каждый житель Катманду был обязан принести в жертву Дурге хотя бы голубя или воробья, а теперь атмосфера отравлена демократическими идеями, и король объявил, что лишь тот, кто воистину жаждет умиротворить богиню, должен это делать. Возможно, она раздражена этим, поскольку, по подсчетам, число жертвоприношений по сравнению с периодом до 1951 года уменьшилось вчетверо. Впрочем, она может счесть это результатом не столько уменьшения набожности, сколько роста цен. В 1950 году цыпленок стоил полрупии, сейчас яйцо стоит три четверти рупии, а цыпленок — двенадцать-пятнадцать рупий.

Когда в девять часов мы покидали Кот, резня все еще продолжалась; начавших «экзекуцию» трех солдат сменили три новых. Донбахадур сказал, что это может длиться еще много часов. Атмосфера праздничной приподнятости уже поутихла, и у меня создалось такое ощущение, что дальнейшая церемония будет все больше и больше напоминать обычный забой животных.