Читаем Девственная земля полностью

Несколько дней меня сильно беспокоят боли в спине. Сначала я держалась мужественно и не принимала болеутоляющих средств, но терпения моего хватило ненадолго, и теперь я с жадностью их поглощаю каждые три часа. Сегодня, в половине шестого утра, прежде чем отправиться с Зигрид и Донбахадуром на ежегодное жертвоприношение Дурге в Коте[56], я приняла двойную дозу лекарства. Правда, вскоре я поняла, что напрасно перестаралась — церемония умиротворения Черной Богини Разрушения, пожалуй, самое эффективное болеутоляющее средство.

Обрядам непальцев присущи одновременно и небрежность, и жизнерадостность, и анархизм, и удивительная непосредственность. Подобная смесь, казалось, должна вызывать у европейцев усмешку. Однако этого не происходит, ибо, несмотря ни на что, черты эти органичны. Дело не в том, что непальцы стараются что-то упорядочить и им это не удается, — они просто и не пытаются. И складывается впечатление приподнятой беззаботности и свободы — пусть ничто не идет по намеченному плану, ведь он — не главное, так о чем волноваться?

Церемония жертвоприношения Дурге была обставлена весьма прозаично: с трех сторон Кот окружен новыми бетонными армейскими бараками, крытыми рифленым железом, так уродующим панораму Катманду. На одной из таких крыш мы и расположились, чтобы было видно древнее, ветхое здание, замыкающее квадрат. Половина черепичной крыши давно уже провалилась, и нетерпеливая толпа наблюдала церемонию с верхнего этажа. На длинной веранде, слева от нас, разложили старенькую полосатую циновку. На нее поставили диван и два кресла, обитые ситцем кричащих тонов, будто их взяли из курортной гостиницы. Рядом установили три «современных» столика с дешевенькими жестяными пепельницами яркого синего цвета. По обе стороны этого сооружения поставили ряды простых деревянных стульев. На том и заканчивались приготовления к приему его величества и сопровождающих его членов августейшей семьи, прибытия которых ждали с минуты на минуту.

Нестройная шеренга солдат (человек двенадцать) стояла лицом к королевской «ложе»; в руках у каждого — сигнальная труба. Время от времени они выдували из них что-то отдаленно напоминающее сигнал, но никаких событий за этим не следовало. Несмотря на то, что церемония эта чисто военная, все были одеты в штатское, кроме трубачей и музыкантов военного духового оркестра, пристроившегося на крыше, справа от нас.

К семи часам внимание зрителей переключилось на Кот. Туда стали выводить и выносить на руках буйволят и совсем еще маленьких игривых козлят. Животных было много. Их ласкали, кормили, всячески стремились скрасить несчастным созданиям последний час жизни. Ярдах в двадцати друг от друга стояли три ряда свернутых знамен, вокруг которых мелом нарисовали какие-то загадочные знаки. Ни статуй, ни каких-либо других религиозных аксессуаров не было, поэтому, когда началось жертвоприношение, создавалось впечатление, что оно адресовано непосредственно знаменам. В ярде от каждого ряда знамен стояли крепкие деревянные столбы, возле которых возвышались кучи сухой глины (ею посыпают землю вокруг, когда она становится слишком скользкой от крови). С нами на крыше было еще несколько иностранцев, и некоторые женщины уже начали сентиментально причитать по поводу «маленьких, бедненьких, миленьких козляток, которых вот-вот безжалостно прирежут». Как лицемерен человек! Уверена, что ни одна из них не отказалась бы от жаркого из молодого барашка.

Люди ставили под флагштоками на землю круглые подносы с фруктами, овощами, яйцами, хлебом, зерном, цветами, листьями, маленькими кучками красного и желтого порошка — а иногда и комьями земли с проросшими стеблями молодого риса. Тут можно было увидеть и оборванных нищих, и крестьян с крохотными жестяными подносами, и богатых купцов, и высокопоставленных государственных чиновников, огромные медные подносы которых одному поднять не под силу.