– Вы уже обсуждали Факе Криста? – спрашивает она и заправляет за уши выкрашенные в черный волосы. Кажется, я оплакиваю ту рыжеволосую красавицу сильнее, чем она сама.

– Мы должны что-то сделать, – говорит Ханни.

Сип с Абе расправляют плечи. Мы с Трюс тоже выпрямляемся, хотя до этого сидели полулежа.

Виллемсен тушит самокрутку и опускает на стол сжатые кулаки.

– Ханни права, – заявляет он таким тоном, будто только сейчас решил повторить операцию Тео. – Я могу поименно назвать, кого из подпольщиков и сидящих в убежище Крист собирается арестовать. Он слишком большая угроза и для Сопротивления, и для всех, кто прячется от немцев.

– Тебе удалось поставить на прослушку его рабочий телефон? – интересуется Ханни.

– Чего? Каким, интересно, образом? – Трюс вопросительно вздергивает брови. – Нельзя же просто взять и зайти в полицейский участок!

– Через кабели на телефонных столбах. – Борясь с приступом кашля, Виллемсен машет рукой. – Потом как-нибудь объясню.

– Я не привлекаю к себе внимания. Поручите это задание мне! – прошу я Франса.

Я хочу это сделать. Для Тео.

Франс качает головой и раскрывает карту Харлема.

– Ты заново проверишь все, что мы о нем выяснили. Где он сейчас затаился, куда и когда ходит. В общем, ты понимаешь, – отвечает Франс. – А саму операцию поручим Ханни и Трюс.

<p>24</p>

Пансион Криста находится на канале Вестерграхт, недалеко от дома Петера и от того адреса, куда я должна доставить стопку «Де Вархейд»[48], так что на следующий день я решаю по пути заехать на Брауэрстрат. Крист с газетой вполне могут чуть подождать.

Петер. Вот он, стоит в дверях магазина и курит. При виде него у меня в груди что-то радостно подпрыгивает. Он будто бы поджидает меня – наверняка хороший знак. Можно подумать, мы собираемся на свидание. Глупости, конечно. У него и в мыслях ничего подобного нет.

Петер не целует меня. Даже не здоровается. Первое, что он делает, самое первое, – это ловким рывком расстегивает пряжку моей велосипедной сумки. Он не спрашивает, не хочу ли я пойти с ним на свидание, он спрашивает:

– Ты что, сдурела?

Сникнув, я огрызаюсь в ответ:

– Да ты что, это просто газеты!

– Это «Де Вархейд»! Ты рискуешь жизнью! Надеюсь, это все, чем ты занимаешься?

– Сейчас да.

– Опять в молчанку играешь?

– Нельзя мне все рассказывать! – хрипло кричу я. Может быть, всегда будет нельзя. Может быть, война, как какое-то чудовище, всегда будет стоять между нами. – Фу-ты ну-ты, Петер! – Я вдруг чувствую, что сыта по горло. Или это потому, что он меня не целует, не обнимает? – Вести с фронтов и из Лондона, сообщения о распределении продуктов – ведь это нужно, чтобы люди были в курсе событий и не теряли надежду!

Повисает неловкая тишина. Я смотрю на кошку, спящую за стеклом в витрине, и думаю, что теряю Петера, что никогда не смогу подарить ему свою любовь. У меня сводит горло, плечи дрожат. Я еще не потеряла его, но уже оплакиваю.

Ну нет, довольно! Сохнуть по парню, которому даже доставка газет кажется опасной? Который хочет мирно уживаться с немцами? Найти тончайший лучик солнца и уютно устроиться в нем, как та кошка? Который ничего не понимает в том, что я делаю? Мне все чаще кажется, что Петеру нужна девушка, которая будет только кивать и поддакивать.

Сложив руки на груди, я облокачиваюсь на подоконник рядом с ним. И думаю: подлец. Конечно, проще ничего не делать. Если бы он хотя бы не так боялся… Как мне надоел этот страх! Единственное, чего я хочу, – это немного побыть с ним, в его объятиях. Раньше он хотел выглядеть в моих глазах героем, по крайней мере, мне так казалось. А теперь превратился в труса, который живет в другом мире.

После долгого молчания Петер говорит:

– Что ж… – И умолкает. Потом опять: – Что ж…

Это такая попытка примирения? Да, он берет мою руку в свою и гладит, разглядывает ее, будто на ней можно увидеть что-то особенное. А я смотрю на все это, и оба мы не произносим ни слова.

Проходит время, и Петер наконец поднимает на меня глаза, в них – вопрос. Я вскидываю брови, и он тянет меня за собой в магазин. Запирает дверь, снова берет меня за руку и ведет вглубь, в пустой склад.

– Мы ведь дороги друг другу? – спрашивает он.

Я киваю. Да, дороги.

– Говорить не обязательно, – продолжает он, как будто мы все это время только и делали, что трепались. – Дома никого нет. Мы можем пойти наверх, в мою комнату.

Я сглатываю, застываю в нерешительности. Но ведь я хочу быть с ним? И я поднимаюсь по деревянной лестнице наверх, вслед за ним.

Я ни разу не была в его комнате, но смотреть тут особо не на что. Две одноместные кровати. Между ними – ночной столик с тикающим будильником, таким круглым, серо-зеленым. Время – без пяти три.