Читаем Девятнадцать стражей полностью

Они закончили вместе, а потом он молился сам, а она стояла, все еще с подносом над головой, глядя на его правую руку.

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Четки. Несколько десятков белых зернышек, насаженных на тоненькую золотую цепочку. Она видела их так отчетливо, словно они колыхались у нее под носом: зернышки четок с вытертой жемчужной эмалью; крестик, на котором фигура Иисуса была уже лишь легким утолщением; много раз подлатанная цепочка.

– …да будет воля Твоя, как на небесах, так и на земле, хлеб наш насущный…

Она перевела дух, и словно некая сила отворила ей уста и, выталкивая воздух из груди, заставила произносить слова дальше. Четки, семейная реликвия, которую – откуда-то она об этом знала – мать или бабка вложила ему в руку на прощание. Наверняка он стыдился в этом признаться, но все время держал их рядом.

А она едва не разбила ему голову, когда он за ними потянулся.

Поднос грохнулся о землю, когда монашка упала на колени, сгорбившись от ужаса. Это было даже хуже минуты, когда тот молодой парень умирал на ее руках, изо всех сил проклиная Бога. Она подвела. Позволила, чтобы душа ее уступила шепоту чужого демона, чтобы появились в ней сомнения. Она едва не убила солдата, едва не убила кого-то, кто всего-то хотел помолиться.

Что она здесь делает? Мысль эта обрушилась на нее, когда она стояла, коленопреклоненная, среди рассыпанных лекарств. Что именно она пытается доказать? Что она лучше современной медицины? Что Бог существует, поскольку молитва может творить недоступное для науки? Что ее вера, преданность и клятвы – это нечто большее, чем просто чудачества сорокалетней женщины? Господь не требует, чтобы какая-то престарелая фальшивая монашка, допускающая греховные мысли о сексе даже за шаг до смерти, брала на себя бремя доказательства Его существования. Она опустила голову, глядя на собственное отражение в отполированной поверхности подноса. Вот она: морщины, поседевшие волосы, глаза с пылающим в глубине тупым фанатизмом. Так-то выглядит служанка Господа? Вера, опирающаяся на бессмысленное принятие догматов, стоит меньше, чем жизнь в постоянном грехе. Где принятие собственного несовершенства, где понимание, что мы никогда не постигнем тайн веры, но Божье милосердие даст нам шанс, если выйдем к Нему с чистыми помыслами? Вот она – никчемная старая дева, которая вызывает Бога на поединок, заставляет его совершать фокусы, подвергает испытанию его милосердие, словно имеет на это какое-то право.

– …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего…

Слова доносились словно издалека, нужно было несколько секунд, чтобы распознать их. Молитва. Венок молитв. Они – в начале второй тайны, монашка и солдат, и несмотря на то, что с губ ее срываются слова, она словно где-то рядом, словно ее это не касается. Накатил истерический смех – вот она, правда о жизни Вероники Аманды Рэдглоу, несчастной женщины, которая не сумела найти свое место в жизни и поэтому спряталась под сутаной. Закрылась ею, словно щитом, а когда наступает час испытаний, вера ее лопается, словно мыльный пузырь, и все, на что она способна, – бессмысленное повторение здравиц. То самое, в котором она упрекала несчастного юношу. Правда заключалась в том, что не она его спасает, а он спасает ее: если бы он замолчал, она не сумела бы продолжить, уступила бы безумию и вышла из бункера в поисках смерти. Сколько стоит ее жизнь? Что она с ним сделала?

Помнила выражение на лицах родителей, когда заявила, что принимает послушничество. Была единственной дочерью, у матери не могло больше быть детей, но родители – она знала об этом – надеялись на ватагу внучат. Эгоизм ее решения надеть сутану разбил им сердца. Ее подруги по школе уже вышли замуж, дождались детей, некоторые даже успели покинуть планету, другие, как Сара Глумбейн, погибли на фронте, сражаясь с калехами. Жизнь их имела смысл, они зачали жизнь новую, пожертвовали собственной, чтобы спасти других, не растратили Божьи дары на бегство от людей, ответственности и трудов повседневных. Не спрятались в монастыре.

– …ныне и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся, Мария…

Что-то горячее потекло по руке. Она подкатала рукав: раны на предплечье начали открываться, следы от зубов и ногтей расседались и кровоточили как немое обвинение.

Вспомнила: ударила его. Ударила солдата, который был слишком испуган, чтобы думать логически, и который в приступе паники напал на нее. В ярости она лупила его табуретом по голове и рукам, а потом и по всему телу. Никогда и ничего не доставило ей такого удовлетворения.