Читаем Детство Ромашки полностью

—Приедем домой, Роман, пыль стряхнем, и сразу же поведешь меня к Семену Ильичу Сержанину.

Но это «сразу же» растянулось почти до полудня...

По главной улице Саратова нас не пустили. Белобрысый, с огромными кремовыми усами городовой, козыряя, объяснил Павлу Макарычу:

—Запрещено, ваше степенство! Манифестация в знак войны и чтение царского манифеста...— А на извозчика зарычал: — Приказа не знаешь, тулуп кургузый!.,

Пришлось повернуть назад, спуститься к Волге, а затем медленно подниматься по крутому взвозу, выстланному булыжником.

Извозчик ругался и требовал накинуть полтину.

На одном из перекрестков дорогу нам перехватила густая толпа народа. Над толпой вились многоцветные флаги, сияли хоругви и плыло могучее, торжественное песнопение.

Пережидали долго. Когда толпа поредела, а извозчик, разбирая вожжи, намеревался проскочить перекресток, позади тарантаса заиграла гармошка, и нас окружило человек шесть здоровых подгулявших мужиков.

Гармонист в высоком картузе, нахлобученном до бровей, рвал гармошку и, запрокидывая голову, горланил:

Уж ты, Волга, моя Волга, Волга матушка-река!

Разом сомкнул гармонь, сунул под локоть, избоченясь оперся на крыло тарантаса и озорно подмигнул Макарычу:

Горкинский доверенный? Угадал? — Он хлопнул Макарыча по колену.— Душа человек и ума палата! Выкладывай целковый на водку! Видал, какие мы бравые? Завтра на призывной — и айда с немцами на штыки!..

Значит, загуляли? — усмехнулся Макарыч, вытягивая из кармана кошелек.

Известно! Теперь напьемся вдрызг и до ошметок! — Получив рублевку, гармонист поднял ее над картузом, крикнул: — Расс-с-ступайсь!

...Мне уже стало казаться, что мы ни за что нынче не доедем до места, когда лошади вдруг круто завернули под свод серого каменного дома. У тарантасного крыла, теснясь к стенке, побежал приземистый косоплечий старик в белом коротком фартуке. Взмахивая рукой, он выкрикивал:

—А я поджидаю, я поджидаю!..

Двор, широкий, заставленный кирпичными сараями под железными крышами, чисто подметен и посыпан желтым песком. Старик суетился возле тарантаса, помогал бабане сойти на землю и говорил, говорил:

—Стою, на биржу глаза воззрил. Думаю, чай, вы из-за нее выхватитесь. А оно — глядь, вы от Волги... Ну, в добром здравии видеть, Павел Макарыч! Хозяин-то заждался. Приказал бежать к нему, как заявитесь. И какая же беда-то! — воскликнул он, ударяя руками по фартуку.— Война-то! Ай-яй-яй!.. И ничего не поделаешь, потому — царская воля. Вы, Павел

Макарыч, располагайтесь. В комнатах ваших вчера прибороч-ку навели, а я побегу хозяину доложу...

В глубине двора возвышался длинный рубленый дом с несколькими крылечками под резными навесами. У крайнего крыльца Макарыч остановился, пропуская вперед бабаню:

Дай мне узел-то, крестная, тяжело тебе по крыльцу...

Ничего, узел не горе, донесу.— Она поднялась по ступенькам и, толкнув локтем дверь, со вздохом сказала: — Вот и добрались до нового гнезда!

Новое гнездо мне понравилось, но рассматривал я его без особого интереса. В комнате светло, чисто, на окнах длинные, до пола, тюлевые шторы, в простенках — стулья с гнутыми спинками, круглый стол под цветистой скатертью. Через дверь видна еще одна комната... Но думалось мне о другом. Саратов, по которому мы так трудно и долго ехали, растревожил меня. Почему-то вдруг представилось, что люди из города уходят. Пока мы тут стоим, они все уйдут, а с ними и дядя Сеня. А мне его не только надо увидеть, но и расспросить про Аким-киного отца. Когда мы уезжали из Двориков, я не понял, что Акимка кричал, а вот сейчас ясно расслышал: «Ромка, про тятьку узнай, про тятьку!..»

—Ты чего стоишь? — вывел меня из оцепенения голос Павла Макарыча.— Стягивай с себя пиджачишко да умывайся. Под носом-то у тебя как у трубочиста.

И только успели умыться, в комнату вошел Дмитрий Федорович.

В черном костюме и белом жилете он выглядел не таким высоким, как в Двориках. Да и лицо у него будто изменилось за это время. Бледное, с запавшими щеками, а усы почернели и растрепались. Только голос прежний, бубнящий.

Хорошо, не задержался! Молодец, хвалю! — громко и будто торопясь произнес он, протягивая руку Павлу Мака-рычу.— Дел прорва! Все наши разнометки, как дым в трубу, вылетели... Война! Отечеству служить надо! — Придвинул к столу стул, сел.— Открытие нового магазина отставить. Другое дело в руки идет.— Он глянул на меня, пощурился и, вскинув глаза на Павла Макарыча, спросил: — Как старик Данила гурт повел?

Неплохо. Надо полагать, дня через три-четыре гурт будет в Борисоглебске.

Дай указание, чтобы дальше не гнал. Продал я гурт.— Дмитрий Федорович засмеялся.— Заглазно продал — и три тысячи прибыли! Вот, братец, что война делает!

Павел Макарыч молча разминал в пальцах папиросу.

—Не одобряешь? — спросил, приподнимая брови, Горкин.

—- Нет, думаю.— Павел Макарыч чиркнул спичкой о коробок, закурил и усмехнулся.— Чего-то я не пойму, хозяин... Получается, от наследственного правила отступаете? Пятак на рубль наживать — малым делом кажется?

Да ты слушай! — хлопнул руками по коленям Дмитрий