Читаем Детство Ромашки полностью

—Готовы? — весело спросил он и окинул взглядом хату.— Вот она, курбатовская изба! — Макарыч усмехнулся.— Сколько помню ее, она все такая.— Махнув рукой, он шагнул к сундуку, взялся за скобу.— Давай, Карпыч, грузиться.

Менякин плюнул в ладони и подошел к сундуку с другой стороны.

Короб к подводе вынесли бабаня с теткой Пелагеей, а мешок — я с Акимкой.

К нашей избе со всех сторон спешили женщины. Скоро около повозки собралась шумная толпа. В центре ее оказалась бабаня. Целуясь с женщинами, она низко кланялась ИхМ и что-то говорила с тихой грустью.

Меня кто-то дернул за рукав. Я обернулся. Держась за грядушку рыдвана, передо мной стояла Дашутка. Рукава ее латаной сорочки надувал ветер. Из-под темного и пропыленного платка живо и лукаво светились глаза.

Нарядный-то ты какой!—сдержанно усмехнулась она и показала мне обернутый тряпицей палец.— А я, ишь, беды наделала — серпом по пальцу шмыгнула! Мозжит, страсть! Нарывать, поди-ка, примется... Жалко, уезжаешь! С тобой-то нас трое в Двориках было.

С поля убежала? Мать вот даст тебе жогу! — сказал очутившийся рядом с нами Акимка.

Молчи-ка ты! — отмахнулась Дашутка.— «Жогу даст»!.. Чай, я за делом прибежала: квас у нас весь вышел.

Прощаетесь? — подошел к нам Макарыч.

Прощаемся,— буркнул Акимка.

Что же вы так? Сто-оят!..— усмехнулся Макарыч.— Вы хоть бы руки друг другу подали.

А то не подадим, что ли? — Акимка протянул мне чумазую ладонь и, нагнув голову, глухо произнес: — Ладно уж, прощай!

Дашутка молча подержала мою руку и выпустила.

—Все? — спросил Макарыч.— Садись, Роман, пора ехать.— Он помахал картузом и крикнул: — Крестная, кончайте! Как бы нам не опоздать...

Бабаня обнимала Акимкину мать, говорила:

—Прощай, Пелагея! Не печалься. Надежду держи в себе. Макарыч помог бабане взобраться в телегу. Она села рядом со мной, плотно примяв солому.

Ромка! — воскликнула тетка Пелагея.— Я же с тобой не попрощалась! — Она потянулась ко мне, охватила мою голову, пригнула и поцеловала в затылок.

Трогай! — сказал Макарыч, легко вспрыгивая в телегу.

Менякин потянул из-под себя вожжи, закрутил ими над головой:

—Ходи, милые!..

Телега затарахтела по твердой земле, и я не расслышал, что выкрикнул на прощание Акимка. Он побежал было за повозкой, но остановился, махнул рукой. Желтая ленивая пыль закрыла его, а затем заволокла и толпу женщин, и нашу избу.

23

Дальше все было так, как мне представлялось. В вагоне —• духота, беспокойная суматоха на остановках. За окном весь день кружилось небо, плыли деревни, поля, речки с лугами. Потом томительно долго тянулась ночь.

Я не спал. С нетерпением ждал появления огромного и, как мне запомнилось, крылатого здания вокзала, над которым где-то в вышине на металлической сетке сияли золоченые буквы: САРАТОВ.

Но поезд все шел и шел, вагон покачивался, поскрипывал, и казалось, вместе с ним так же скучно скрипел и покачивался огонек свечки в фонаре. Досадуя на ночь, которой все нет и нет конца, я лег лицом к стенке и забылся.,.

Когда открыл глаза, в вагоне было светло и будто чище. Бабаня сняла платок, перевернула его другой стороной, покрылась и, сладко позевывая, неторопливо завязала концы под морщинистым подбородком. Спросонья она нескладная, неповоротливая. Одутловатые щеки у нее опустились, а рыхлый ширококрылый нос вздрагивает. Она то и дело проводит ладонями по лицу, словно хочет разгладить его.

Павел Макарыч вытянулся во всю длину полки, закинул руки за голову, спит. Чтобы свет не мешал, он прикрыл лоб и глаза картузом. Рот у него полуоткрыт, светлая курчавая борода вмята в грудь, а усы вздрагивают от длинных и звучных выдохов.

Вагон будто налетел на что-то твердое, качнулся, лязгнул буферами и остановился.

— Следующая — Саратов! — простуженным голосом объявил кондуктор, медленно продвигаясь по проходу.

Я соскользнул с верхней полки, прилип к окну.

За окном редкий пестрый лес: березы, осины, кряжистые вязы, клены в рыжей листве. Обгоняя друг друга, деревья сбегают по косогору к поезду, толпами несутся ему навстречу и мелькают, мелькают... Чтобы не рябило в глазах, заслоняюсь ладонью, и тогда в фиолетовых вздрагивающих сумерках мне видится дядя Сеня. Большой, широкоплечий, он идет ко мне, и ветер переваливает на его голове волнистые волосы. Ему весело. Глаза у него синие, ласковые. Такой он всегда, если его не обидели, не обманули... Если же кто-нибудь что обещал ему и не выполнил обещанного, дядя Сеня нахмуривается, глаза у него суживаются и синий свет в них сменяется серым колючим блеском. Мне всегда было с ним хорошо и надежно.

Как приедем, сразу же побегу к нему. Я его живо найду. На Цыганской улице, дом кирпичный, ворота красные. Во дворе — бревенчатый домик с маленькой, в одну комнату, пристроечкой.

Вдали, почти у линии горизонта, засверкало. Я сразу узнал: это Волга. Горбатый глинистый холм быстро заслонил ее и тут же будто заструился и растекся. Вот он совсем исчез, и где-то внизу, между серыми и голыми горами, завиднелись зеленые, красные и бурые крыши домов. «Саратов!»—догадался я и прижался лбом к стеклу.