Читаем Детство Ромашки полностью

За стол усаживались шумно. Особенно весел был дядя Сеня. Меня он потрепал за чуб и заговорщически подмигнул, а Дуне пошептал что-то на ухо. Она радостно, ахнула, всплеснула руками, и лицо ее просияло.

Макарыч, ввинчивая штопор в бутылку, кивал на стол:

Крестная, а ведь ты поскупилась! Для вина рюмочки-то эти маловаты. Там, в горке, попросторнее есть.

Ой, да откуда же я знала! — смущенно воскликнула бабаня и затрусила к горке, смешно двигая локтями.

Вместе со звучным хлопком вытянутой из бутылки пробки с треском распахнулась дверь, и через порог шагнул Горкин.

—Ого, как раз в кон?

—Прошу к столу! — воскликнул Павел Макарыч и пошел навстречу хозяину.

—Нет-нет! Не до угощения, некогда. На-ка вот! — Горкин вытащил из кармана бумагу.— Читай.

Макарыч взял бумагу, отошел к окну. Нетерпеливо покрякивая и, как в ознобе, потирая руки, Дмитрий Федорович ходил по комнате, ни на кого не глядя.

Что же, дело хорошее. Подписывайте! — возвращая бумагу, спокойно произнес Макарыч.

Делать-то его тебе! — громко заявил Дмитрий Федорович и, размахивая бумагой, уже не ходил, а бегал по комнате, сутулясь и встряхивая головой.

Смотреть на него было смешно.

Павел Макарыч взял его под руку, подвел к столу, усадил, пододвинул к нему рюмку с вином:

Дело миллионное, большое.— Он помолчал и заговорил тихо, внушительно: — Вот что, хозяин. Выручите мне двух человек и подписывайте обязательство военному казначейству не на сто тысяч пудов хлеба, а на триста. Баранов мы скупим ему не двадцать, а сорок тысяч голов.

Каких человек? Откуда выручать? — спрашивал Горкин, в упор глядя на Павла Макарыча.

Поначалу вот его,— кивком указал Павел Макарыч на дядю Сеню.— У него повестка, воевать призывают. А в хлебном деле он для меня незаменимый помощник.

Так... Ну?..— И лицо Дмитрия Федоровича становилось менее напряженным, и он перестал сутулиться.

И еще один человек есть. С ним труднее. Но, если мы его добудем, считайте, что дело сделано.

Вон как?! — удивился Горкин.— Кто такой? Где он?

В тюрьме...— глухо произнес Макарыч.

Поняв, что разговор идет об Акимкином отце, я обжегся чаем и чуть не выронил блюдце. Меня охватила радость. Оглядываю присмиревших за столом дядю Семена, Дуню, бабаню, и мне хочется крикнуть: «Вот Акимке хорошо будет!»

—За какие же дела он в тюрьму попал? Убил кого? Ограбил?— расспрашивал Горкин.

Макарыч молчал.

Мне стало обидно, что Горкин так плохо думает сб Акимкином отце, а Макарыч будто боится сказать, какой хороший человек Максим Петрович. У меня застучало в висках, перед глазами опустилась серая пелена. «Никого он не грабил! — собирался я крикнуть.— Его Ферапонт в тюрьму засадил».

И я крикнул бы, да Горкин вдруг рассмеялся, сказал весело:

—Понимаю! Опять из этих, кто в царство свободы дорогу пробивает? Из них, что ли?

Да, из них,— твердо заявил Павел Макарыч и, швырнув окурок за окно, подошел и сел у стола.— Решайте. Только без него, Дмитрий Федорович, я за дела не возьмусь.

Знаю тебя, кремень дьяволов! — И Горкин стукнул ладонью об стол.— Удивляюсь тебе, Макарыч! Среди купцов живешь, на глазах у тебя капиталы миллионные складываются, а пес те о чем мечтаешь! Ну, зачем тебе этот тюремный понадобился? Ведь все равно ни у него, ни у тебя ничего не выйдет...

Пока я не для себя его из тюрьмы хочу выручить,— перебил хозяина Павел Макарыч.— Для вашего дела.

Чудило! — с отчаянием воскликнул Горкин.— Ведь губернатор с меня за это дело сколько сдерет?

Ну, раз так, то и разговору конец,— махнуЛ рукой Павел Макарыч.— Ищите тогда другого доверенного.

Ишь ведь что делает! — Горкин растерянно обвел взглядом всех, кто был в комнате, даже на мне его глаза остановились на мгновение. И вдруг поднялся, загремев стулом.— Ладно, будь по-твоему. Едем к губернатору!

Он стремительно подошел к окну, крикнул:

—Ермолаич, Буланого к крыльцу!

Павел Макарыч схватил с вешалки поддевку, картуз и, весело сверкая глазами, тихо сказал от двери:

—Ильич, не уходите, ждите меня...

27

Прождали мы до темноты, а Павел Макарыч не возвращался. Дуня забеспокоилась. Перед тем как сюда идти, белье она постирала, развесила во дворе и, опасаясь, как бы его не поснимали, звала дядю Сеню домой.

—Да бес с ним, с бельем! — отмахивался он.— Подождем еще часок.

Час за часом просидели почти до полуночи.

—Видно, не дождемся,— поднялся дядя Сеня.— Пойдем, Дуня. На зорьке прибегу, узнаю...

Я проводил дядю Сеню с Дуней через весь двор, а когда они потерялись под сводом ворот, почувствовал такую усталость, что впору было лечь на месте и уснуть. День, прожитый в Саратове, показался длинным-длинным, а радость от встречи с дядей Сеней не такой, как ожидалась. Нас будто разделило что, помешало посидеть рядом, расспросить друг друга.

Почти не думая, я угадал это «что»: им, конечно, была война и проклятое, какое-то чужое и трудное слово «мобилизация»...

Бабаня ждала меня посредине комнаты с лампой в руках.