Читаем Детство Ромашки полностью

Теперь отпишу на вашу самую главную просьбу. Помнится, говорил я вам, Данила Наумыч, что есть на заводе человек знающий. Рабочий, но сильно начитанный. К нему я с просьбой и обратился — порасспрашать про судьбу Максима Петровича. Вызнал он и велел отписать, что есть такой человек в тюремном замке. Начали мы с Дуней обдумывать, как бы его повидать. И вот что надумали. Та барыня, у которой Дуня горничной служила, благотворным делом занимается: в тюрьму калачи и деньжонки арестованным посылает. Кое-когда и сама в тюрьму ездит, своеручно булочки раздает. Губернатор ей это дозволяет. Вот Дуня и пошла к барыне, упросила ее взять с собой в тюрьму для раздачи подарков. Барыня согласилась. В первое же воскресенье Дуня с ней подарки и повезут. И, может, такая планета выпадет — найдет и повидается она с Максимом Петровичем, словом перекинется, а может, и ваше письмо ему потихоньку передаст.

На этом пока кончаю писать и желаю вам здравствовать.

Еще раз кланяемся вам низко. Писал Семен Сержанин.

—Что скажешь? — спросил Павел Макарыч, когда я дочитал письмо.

Что я мог сказать? Мне было радостно, что дядя Сеня откликнулся на наше письмо, что писал он его и мне и дедушке.

—Тогда я скажу.— И Павел Макарыч положил руку на конверт.— Даже прикажу тебе, Роман. Ни Акимке, ни тетке Пелагее об этом письме говорить не надо. Им без того тошно. Приедем в Саратов, все, как надо, разузнаем. Отпишем им...

22

Вот мы с бабаней и готовы к отъезду. Все наши пожитки вместились в небольшой сундук, расписанный по крышке и лицевой стороне крупными голубыми и фиолетовыми мальвами, в берестяной короб, перетянутый пеньковой бечевкой, и в домотканый мешок в синюю полоску.

Домашнюю рухлядь — скамейки,'стол, корчаги, чугун и махотки — бабаня отдает Акимкииой матери.

А ну-ка да вернетесь?— нерешительно спрашивает она.

Нет уж! — с суровой отрешенностью отвечает бабаня.— За каким прахом нам вертаться? Нет, Палага... Нажилась я тут вдосталь. Во младости-то думалось: вот-вот дыхну так, что на душе полегчает, и не дождалась. Я в Двориках и умирать-то страшусь — вот как нажилась! — Одутловатые щеки бабани вздрагивают от мимолетной грустной улыбки, глаза медленно обводят голые стены.

Тетка Пелагея сидит на лавке рядом с бабаней, маленькая, узкоплечая, как девчонка.

—Богородицу-ю, может, тоже заберешь? — кивает бабаня в передний угол.

Тетка Пелагея поднимает глаза на икону и вздыхает:

Зачем же? У меня своя такая.

Пускай висит,— как бы между прочим говорит бабаня.

Я то внимательно прислушиваюсь к их тихой беседе, то задумываюсь о своем. С той минуты, как стало известно, что мы едем в Саратов, я уже в пути. Собирались мы быстро, но мне казалось, что сборам не будет конца. Что бы я ни делал — подносил ли бабане дерюжку, помогал ли ей втолкнуть в укладку или короб какую одёжу, я грезил о том, как мы будем ехать.

В воображении живо рисовались дорога до полустанка, вагон с рыжими вздрагивающими полками. Между полками, в гудящей и поскрипывающей стенке,— узкое окно. Около него можно часами стоять, любуясь, как наплывает на вагон и снова уплывает бесконечный простор земли с рощами, деревнями, речками и озерами. Ночью окна станут непроницаемыми. Но, если приложить ладони к глазам, загородиться от жел того света, разливающегося по вагону от свечек в закопченных фонарях, станет видно, как за окном, в шуме и грохоте, проносится тот же простор земли, мелькают телеграфные столбы, деревья, путевые будки...

Не надо! — прижимала ладонь к груди Акимкина мать. Тонкие темные брови на бледном лбу высоко взлетали и, падая, сходились у переносья.— Не надо, не возьму!

Не шуми! — властно приказала бабаня и сунула Пела-гее в фартук небольшой полотняный сверток.— Я старше тебя и знаю, что делаю.

Да совестно мне! — воскликнула Пелагея, прикладывая сверток к глазам.

А на картах гадать из-за куска хлеба не сов'естно?! А по кусочкам ходить не совестно?!

Ой, Ивановна, ведь то на миру! Мир — он и осудит и простит.

Ну, девка,— выпрямилась бабаня,— меня от мира тоже не отделяй! Мир-то мир, а люди в нем разные... Я тебе еще скатку холста оставила. Убирать избу будешь — вон под соломой на кровати... А мученицей да страдалицей на людях не показывайся! Заклюют и заплюют, а такие, как Ферапонт, и придавят. Акима сдерживай. Умен не по годам, говорлив не по возрасту. Макарыча зря сторонишься. Он с твоим Максимом не по ребячьим играм дружок, а по душе, по мыслям...

За окном раздался перестук колес, и в избу влетел Акимка.

—П-приехали!— Запыхавшийся, он с трудом выговаривал слова.— П-приехали! Д-дядя Менякин повезет. Чего сидишь?— спросил он меня.— Давай мешок потащим.

В дверь всунулся широкоплечий, кряжистый Менякин. Медленно сволок с головы шапку, мотнул головой:

Чего же... выходит, здравствуйте и прощевайте?

Выходит, так...— Бабаня приподнялась и, взяв с лавки большую клетчатую шаль, накинула себе на плечи.

Вошел Павел Макарыч. Он был в легкой серой поддевке и в новом синем картузе с лакированным козырьком.