Пока Флавий останавливал кровь и накладывал повязку, он не раз повисал на Уирке, пережидая приступы болезненной слабости. Действовать приходилось одной рукой, вторая уж очень болела.

Уирка помалкивала. Она нашла способ справляться со своей слабостью — не выказывать ее перед Флавием.

— Ах ты ж мамочки, как же мы нас презираем! — рассмеялся Флавий, затягивая последний узел на повязке. — Завтра утром это нужно будет сменить. Поняла?

Уирка смотрела в пол, закусив губу.

Флавий подобрал ее рубаху и куртку. Рубаху пристроил на поясе Уирки, связав рукава. Куртку повесил себе на плечи. Отвязал Уирку от крюка и тут же, угадав, что будет, отскочил в сторону. Уирка, едва встала на полную стопу, ринулась на Флавия головой вперед. Флавий слегка подправил ее по ходу движения — и она налетела на лодку, грянувшись всем телом так, что все инструменты Флавия, аккуратно разложенные на днище, разлетелись. Уирка кое-как поднялась, развернулась — окровавленная, страшная, вывернутые в локтях связанные руки мертво висят впереди. Покачивается из стороны в сторону, примеривается, как бы свалить врага с ног.

Флавий усмехнулся, поманил рукой. Когда Уирка рванулась на него, отступил на шаг и легко перехватил ее поперек туловища. Изо всех сил приложил об стену перевязанным плечом. Взвыл от боли — даже в глазах потемнело. Свалил на пол и спутал ноги отвязанной от крюка веревкой. Так спутывают лошадь, чтобы она могла делать небольшие шажки.

Уирка снова застыла в неподвижности: берегла силы. «Ни одного лишнего движения, — думал Флавий, переводя дыхание. — Умница! Но когда-нибудь я заставлю тебя потерять самообладание».

Приготовившись к новому приступу боли, он вздернул Уирку на ноги и выпихнул из хранилища. Здесь, на воздухе, накинул ее куртку на плечи. И повел в лес.

Уирка спотыкалась — похоже, больше из вредности, чем от неудобства. Флавий давил в себе желание свалить ее в весеннюю грязь и отпинать ногами. Вообще хотелось валять, тискать, щекотать. Он был на подъеме. Радость победы перебивала их общую боль и усталость, а также отвращение и отчаяние Уирки. Флавий как заново родился.

Солнце пригревало голову и плечи, и он с удовольствием чувствовал ласковое тепло. Почки на деревьях лопнули, казалось, вот только что, деревья покрылись нежнейшим пухом и походили на птенцов. Встречая по пути быстрый веселый ручей, Флавий точно знал, о чем он журчит. Весна распахнула перед ним зеленую дверь, позволила войти — и сама вошла в него. Плечо болело, но какой же сладкой была эта боль! Он представлял, что в нем набухает зеленая почка. Она вот-вот раскроется, и на волю прорвется — крыло, может быть? Боги, сколько же у него теперь всего впереди!

Флавий размышлял о живучести нового нексума, о наивности, которой легко управлять, о покровительстве Ансельма. Он изо всех сил гнал от себя мысли о том, что эксперимент был спонтанным, непродуманным. Чудо, что он вообще получился. Чудо. Воля божества. Или, может, его шутка? Так, вот об этом не думать. Он победитель, ясно?

И всё же как он устал! Скорее бы закончилось действие наркотика. Зарыться где-нибудь, переждать неизбежный откат, спад сил. У Гисли теперь жить нельзя, но он всё равно вернется в баню и вымоется. Хватит ходить замызганным и вонючим. Сейчас, только нексума доставит куда следует…

Когда показалась опушка, Флавий придержал Уирку за загривок и сказал:

— Не забудь: повязку сменишь не позже завтрашнего утра.

Повернул к себе, поддел кинжалом узел веревки. Пригодится веревка-то. И то, что осталось от мотка в доме Гисли, надо бы прибрать. Но он не хотел слишком напрягать руки, поэтому перерезал веревку рядом с узлом, смотал с опухших кистей и сунул моток себе за пазуху. Обратил Уирку лицом к опушке и толкнул под зад — слишком сильно, она не справилась со спутанными ногами и повалилась лицом вниз, как куль.

«Непременно расскажет Ренате, — подумал Флавий, глядя, как Уирка копошится, пытаясь подняться. — Ну что ж, нельзя получить всё и сразу».

К бане Гисли Флавий не шел, а летел. Войдя, оглядел тесную комнатку. Нет, здесь ему делать нечего. Его радость слишком велика для этого места.

Мылся он на улице, смывал с себя грязь, пот и Уиркину кровь. Напоследок наполнил ведро холодной водой и окатился с головы до ног. Переоделся в то, что приготовил ему Гисли: полотняная рубаха, теплые куртка и штаны — всё чистое, крепкое. И впервые за много дней почувствовал себя человеком.

Глава 25

Маркус отправился к разбойнику Сверри в сопровождении колдуна и трех десятков воинов.

До озера Янне добрались к полудню третьего дня и еще долго ехали берегом. Лед здесь уже превратился в плотный слой серой каши. По берегам торчали скалы черного гранита, все в красных прожилках и сверкающих вкраплениях слюды. На дальней оконечности озера поднималась та самая гора Янне. Ее голые склоны сбегали к воде крутыми уступами, как великанья лестница.

Маркус отправил к разбойникам посланцев, и те, вернувшись, сообщили, что Сверри согласен принять гостей.

Пока объезжали гору, солнце спустилось и запуталось в ветвях.