— Да я и так сдержан до невозможности, — в голосе Флавия послышались истерические нотки. — В жилах вместо крови холодная вода. Жду, когда там всё окончательно заледенеет, и меня разорвет.

— Разорвет — пинай на себя. Я могу тебе помочь и, что важнее, хочу помогать. Но я не всесилен. Если ты сам не соберешься, никто тебя не соберет.

Флавий улегся, отвернувшись к стене и подтянув ноги к животу. Маркус счел это согласием, но беспокоиться не перестал. Придется оставить его здесь. Тащить эту развалину с собой — надорвешься. Да и, правду сказать, Маркус устал. Если Флавий в его отсутствие сам себя угробит — значит, такая у него судьба. А господин Ларций… Господин Ларций поймет. Главное всё-таки — Арзран.

Глава 21

Флавий собрал вещевой мешок. И пожитков-то почти не осталось, вся одежда на себе, но мешок получился тяжелый. Ну как не взять котелок? Походную кружку, ложку? Одеяло? Без него в лесу не протянешь. Так… Вроде всё. Мази, обеззараживающие смеси, наркотические средства, запас Крови Солнца — в отдельной сумке. Ничего не забыл?

Он пихнул мешок в угол, свалился на постель и уставился в потолок. Бессонница вытягивала последние силы. Флавий ждал, что безумие со дня на день полностью его поглотит. Когда он перестанет понимать, где находится, его уничтожат. Даже Маркус не вступится: Маркус утром уезжает. Или уже уехал? Когда — вчера, неделю назад? А, нет, вот же он, на лавке. Спит без задних ног. Флавий его проводит и отправится своей дорогой. Пусть думают, что они ушли вместе. На всякий случай.

Смысла уходить, в общем, нет, просто вдали от людей протянешь дольше. А удовольствие дрожать в предвкушении конца определенно стоит растянуть. Флавий усмехнулся. По душе тек расплавленный свинец. Медленно, медленно, ме… Невозможно.

Флавий вскочил, вытаращив глаза. Вынул из мешка скальпель, приложил лезвие к предплечью, полоснул до локтя, сдирая кожу. Взвыл, упал лицом в тюфяк и лежал, содрогаясь, пока не услышал:

— Эй! Ты что?

Тогда он перевернулся — и заметил, что кровь пачкает постель. Ее много, крови. Надо бы остановить…

— Ты что творишь? — шипел Маркус, нависая над ним.

Флавий закусил губу, чтобы не скулить.

— Что, полегчало? — спросил Маркус.

— Да! — ответил Флавий с вызовом.

Ему и правда стало легче. Боль во вскрытой руке связала его с миром живых. Чистая, властная, эта боль заставляла думать только о ней. Заставила чувствовать: он жив, жив!

— Надо было и инструмент у тебя отобрать, — сказал Маркус.

Флавий кивнул.

— Надо было. Широкий ножичек с одной режущей кромкой. Узкий ножичек. Ножичек обоюдоострый, копьеобразный. Сверло для трепанации. Маркус, я осколком колбы зарежусь. Так что вернул бы ты мне меч.

— Да режься, чудило. Меч не отдам. Уймись и дай мне выспаться.

Маркус лег, а Флавий занялся перевязкой. Потом перевернул тюфяк измаранной стороной вниз и лег. Мороки отпускали, отступали, но сон не шел. Какой сон, когда всё предплечье горит огнем?

Под утро Маркуса пришли будить, и Флавий вздохнул с облегчением. Умылся ледяной водой, сменил повязку на руке. Обошел дом, выдернул из обрубка ствола топорик, пристроил у себя на поясе в веревочной петле.

Пока воины, отправлявшиеся с Маркусом, завтракали, Флавий ходил вокруг и страдал: нужно было поесть в дорогу, но его мутило от одного запаха еды. Он так и не решился проглотить ни кусочка.

Маркус, прощаясь, покачал головой и отвел взгляд. Что хотел сказать — не ясно. То ли «не балуй», то ли «твое дело безнадежно». Когда отряд потянулся в лес, Флавий вскинул мешок на плечи и на глазах у провожающих пошел следом.

Солнце поднималось всё выше, но пока не грело. Зато света вокруг было — целое море. Под ногами всё текло и расползалось. Отовсюду ежали ручьи, в многочисленных лужах смешались рыжая глина и отражение сияющего неба.

Флавий перепрыгивал с одного твердого клочка глины на другой. Глаза слепило, в ушах стоял звон. Вокруг было слишком много жизни. Казалось, земля ухватит за ноги и утащит в свою голодную утробу. Казалось, деревья взорвутся от соков и выстрелят вверх живыми фонтанами.

Теперь, больной и слабый, Флавий чувствовал разлитую по лесам силу. Ловил боковым зрением, на самой границе видимости, словно колебания незримого пламени, лишенного жара. Колебался не только воздух, но и земля, и стволы. Вероятно, всего лишь игра воображения. И всё же…

Огромная творящая сила, рассеянная просто так: бери, если сумеешь. Твори. Властвуй.

Флавий косился на обвисшие черно-синие лапы вековых елей. От мысли, что они могут измениться, стать чем-то иным, по хребту продергивало дрожью.

«Скован Лесной Владыка тоской неизбывной: нет больше хозяйки в чертогах его, и пусты без нее леса и долы, и в живом нет прежней жизни. Владыка дремлет, забывшись. А с ним и воины его. В ожидании долгом застыли, глубоко вросли корнями».

Так, кажется, пел дед Рауха? М-да, слишком много правдивого в местных сказках.