Рябой пытался стряхнуть с себя Уирку, но та как прилипла: обхватила врага руками и ногами и висела на нем. Добралась до горла, полоснула — и рябой повалился навзничь. Уирка кинулась к пристройке, но Артусовы воины времени даром не теряли: трое уже стояли у двери, остальные взяли ее в кольцо и теперь вытаскивали ножи и веревки.

Тогда Уирка бросилась вперед — прямо на нож. Воин, соблюдая приказ «не увечить», сгреб ее за шкирку, но ткань рубахи с треском разодралась, и Уирка ускользнула, как рыба из сачка. Выскочила на середину залы, и Флавий понял, куда она рвется: у противоположной стены лежали на откидной лавке топор и точило — как нарочно кто оставил.

Флавию сразу захотелось уйти, и куда-нибудь подальше. Слева раздался резкий хлопок. Флавий скосил глаза: это Артус хлопнул себя по ладони сложенным вдвое ремнем.

Растус единственный выглядел так, словно у него всё под контролем.

Артусовы ребята не подвели: один из них метнул Уирке в ноги скамью, и она повалилась на пол в двух шагах от топора. К ней кинулись сразу трое. Оттащили назад, поставили на колени между очагом и пристройкой, пригнули носом в пол.

И тут Растус поднял руку:

— Стойте!

Его спокойный властный голос разнесся по зале. Люди Артуса застыли над Уиркой. Флавий тоже застыл. Сердце колотилось так, словно он сам сражался. Ну, хоть массовой рубки не получилось, и на том спасибо. Но Уирка уже, считай, мертва, и у Флавия и Магды теперь осталась только одна надежда — на вменяемость Ансельма.

Растус сделал несколько шагов в сторону пленницы — двигался он с ленивой грацией сытого, довольного жизнью животного — похоже, насытился всеобщей суматохой, как хорошо прожаренным мясцом. По его знаку Уирку приотпустили, дали поднять голову. Из-под руки Растуса Флавий видел мокрую от крови рубаху с разодранным рукавом, запрокинутое лицо с разбитыми губами.

Растус склонился к Уирке и сказал:

— Спасибо!

И губы Уирки разошлись в улыбке. Кровь потекла по подбородку. Флавий ничего не понимал.

Растус распрямился и бросил тем, кто ее держал:

— Продолжайте!

И пошел к своему креслу у центрального очага, не оборачиваясь, словно потерял интерес к происходящему.

Флавий тоже не стал досматривать. Проскользнул вдоль ряда зрителей, в сенях нашел свои лыжи. Снаружи было тускло и пусто, тянуло ровным неживым холодом. Небо равномерно серое. Снег за ночь схватился коркой.

Флавий спустился на застывшую гладь и побежал по речному руслу. Лыжи разрезали настовую корку то со скрипом, то с шорохом. Странный все же способ передвижения: паришь над водами, по застывшей воде. Вроде и не человек, а дух какой-нибудь или жук-водомерка.

Ощетиненные кустами берега уплывали назад. Внутри все стихло, вымерло. Флавий был пустым, как рубаха на просушке. Повесили рубаху на веревку, и вот ее надувает ветром, и она шевелится, словно живая. А на самом деле там, внутри, только ветер.

Так он бежал вперед, пока солнце не зашло за пеленой облаков и берега не погрузились в сумеречную муть. Тогда он повернул обратно.

Глава 16

Растус слушал, как Флавий скучным голосом докладывает о состоянии Уирки. Флавий перечислил увечья и заключил:

— До утра дотянет. Может быть.

Н-да… Ребята Артуса разозлились. Странно, что не добили. Впрочем, нобиля убить не так-то просто.

— Дрянь, — сказал Растус. — Мерзавка. Вытащить ее не получится?

Флавий пялился на свои холеные руки, хмурился: должно быть, разглядел какое-то досадное несовершенство. Он ответил, не поднимая головы:

— В империи, с благословения божества, при неограниченном запасе Крови Солнца — может быть. Здесь и сейчас я не возьмусь.

Растус вздохнул с облегчением. Что ни говори о Флавии, а врач он хороший и вроде бы еще ни разу не отказывался помочь страждущему, будь тот даже из отребья. Если, конечно, можно было помочь. Всё, здесь уже ничего не сделаешь. Растуса уберегли от опрометчивого шага. Помогли сохранить самоуважение. По нынешним временам и это удача. Страсти поулеглись, и в голове прояснилось. Теперь он знал, как вызвать Ансельма на разговор.

Уирка лежала на лавке у входа, прикрытая теплым плащом с меховой оторочкой. Растус узнал плащ — из богатых запасов Маркуса. Кто-то, видимо, распотрошил его мешки и распоряжается вещами. Похоже, Флавий. Совсем обнаглел.

Растус велел снять плащ и уставился на изломанное вздрагивающее тело, на кровавое месиво вместо лица. Веки опущены не до конца, между ними — полоска воспаленного белка. Через открытый рот рваное, трудное дыхание. Рыбка на суше. Засыпать будет долго.

Растус поборол желание скинуть умирающую на пол и пинать ногами. Взвесил на ладони сережку, нацепил на правое ухо, потер жемчужину. И сейчас же услышал знакомый голос, приятно встревоженный, теплый:

— Уирка?

— Я за нее, — сказал он с удовольствием. И поспешил добавить. — Погоди, не беги от разговора. Я отдам тебе Уирку. Безвозмездно.

— Верни сережку Уирке. Я буду говорить с ним, — теперь голос звучал сухо, шелестел, как неживой.

— А со мной не хочешь поговорить? — спросил Растус. — Я ведь могу обидеться. И передумать.

— Что с Уиркой?