— В Скогар мы не едем. Завтра вы переходите под командование Молариса. Легионы расформированы. Сегестус, Рената, Като, зайдите ко мне.

И двинулся вперед, так, что стоявшие на его пути поспешно, без достоинства отскочили в стороны.

Кьяртан вернулся к столу, уселся в гордом одиночестве и налил себе остывшего пива. Конечно, ему ничего не скажут. Поставят перед фактом. Что ж, теперь все кончено? Его вернут на границу, и опять придется ждать случая себя показать? Он-то думал зацепиться у Ансельма. Думал, ему неслыханно повезло. Да будь проклят этот Моларис, что он творит?

Он понимал, что напивается и что завтра будет болеть голова. Но в город он все равно пойдет. Он хорошо погуляет назло командованию и судьбе.

Он был уже совсем тепленьким, когда к столу рядом с ним подсела Рената.

— Эй. Кьяртан. Послушай.

Он поднял голову — и расплылся в неудержимой улыбке. Ну зачем? Не надо. Сейчас он начнет плести признания и отпугнет ее.

Рената заговорила жарко и быстро:

— Господин Моларис считает, что Растус больше не опасен для империи, и велит нам вернуться в столицу. Дядя… Ансельм так не думает. Он знает Растуса как себя. Знает, что тот получил помощь и собирается добыть еще в Скогаре. Ансельм хочет его остановить. И отправляется в Скогар — без приказа, только с самыми преданными людьми. Как частное лицо.

Кьяртана сразу отпустило. И прелести Ренаты потускнели, и хмель выветрился из головы.

— Это самоубийство, — сказал он.

— Нет. У дяди особое положение при императоре. Если он привезет Растуса в столицу, все, кто был с дядей, станут героями. Като идет. Секстус идет, Сегестус.

— Уирку тоже берете?

— Конечно. А ты как?

— А что я? Много ли я значу?

— Вернешься из Скогара с победой — будешь значить много. Вот правда, Кьяртан, я не верю, что ты так уж рвешься в свой гарнизон.

— Ансельму, может, ничего и не будет за самовольство, и тебе тоже. Но я-то не на особом положении у властей.

— Ансельм никогда не бросает своих нобилей, — ответила Рената. — Нобили, бывает, бросают его.

Кьяртан хотел спросить: «Предлагаешь мне пойти из-за тебя?», но не решился: уж очень строгий вид был у Ренаты. Она словно прочла его мысли:

— Мне очень хотелось бы, чтобы ты пошел с нами. В таком деле каждый нобиль на счету.

— Почему? — спросил он.

Она рассмеялась, протянула руку.

— Идем?

Кьяртан встал, мотнул тяжелой головой. Так бесцеремонно с ним еще не обращались. Можно сказать, взяли силой. Что ж, он пойдет с ними. И если Рената этого не оценит, она будет настоящим чудовищем.

Глава 5

— А этот кубок я поднимаю за нашего гостеприимного хозяина, бонда Гисли.

Растус сделал глоток и аккуратно поставил кубок на дубовый стол. Выглядел он хорошо для нобиля, с которым три недели назад случился удар. Сидел в кресле грузно, но на развалину похож не был. Руки не дрожали, взгляд прояснился. Обряд с черным кинжалом сделал свое дело.

Флавий украдкой наблюдал за патроном и уныло ковырял кушанья: жесткую ветчину, присыпанную кислой капустой и ягодами можжевельника, баранину в брусничном соусе. Он привык к более тонким кушаньям.

Магда ела мало и стоически пыталась изобразить удовольствие. Артус уписывал за обе щеки: он всегда был выше того, чтобы интересоваться, что он там жует. Все естество приспособил для насыщения собственной гордости. Маркус же мог схарчить что угодно, если приправлено сладеньким. Глядя, как он подкладывает меду в тарелку с мясом, Флавий не сдержал тошноту.

Если это праздничная еда, чем здесь питаются в обычные дни? Из напитков брага, ячменное пиво, мед на травах и — для упившихся — брусничный морс. Флавий попросил воды и немедленно получил ее в пузатой кружке, свежую, холодную. Вода у Гисли на вкус отдавала еловой смолкой, сырым камнем. Флавий пил ее и не мог напиться.

Все, что не касалось пищи, Флавия худо-бедно устраивало. Ему нравился добротный, чистый дом бонда Гисли Озерного, приютившего их на зиму. Нравились огромные очаги, широченные откидные лавки. Нравилось, что над каждой лавкой висит оружие, вызывающе, бесстыдно обнаженное. Отблески пламени играли на лезвиях мечей и топоров, на наконечниках копий и медных оплетках щитов. Казалось, по стенам развешены осколки зеркал или мерцающие светильники. Постоянно менялись рисунок теней, яркость света, даже цвета. Пламя в очагах играло всеми оттенками вин, от бледно-яблочного вержавского до почти черного ниорийского.