Читаем День космонавтики полностью

Я умолк. Ленка, поняв, что стихи закончились, выдала утихающий проигрыш и в комнате повисла тишина — всего на несколько секунд, после чего гости дружно захлопали. Я заявил что-то вроде «Раз уж я явился с пустыми руками — ну извините, е успел, исправлюсь! — пусть это и будет моим подарком! И тут же сообразил, что говорить так не следовало, потому что со всех сторон посыпались вопросы: «Ох, а это твои стихи? А есть ещё что-нибудь? Почитай, ну Лёша, пожалуйста, очень просим!» Пришлось сначала отвечать, что нет, стихи не мои (по-моему, вышло не слишком убедительно), потом дать страшную клятву, что да, конечно, почитаю, и спою даже, но только когда подберу мелодию — вот, если именинница поможет. Благосклонный взгляд в ответ, после чего Ленка подкрутила колки «Кремоны» и запела душещипательную «Дождь смоет все следы». А я забился в угол возле пучка рапир, и оттуда, из относительной безопасности, принялся рассматривать слушателей.

Кроме меня, гостей было семеро. Две девочки были мне незнакомы — судя по некоторым обмолвкам, они были из спортивной секции, где занималась Лена. Ещё одна изз параллельного класса «А» — я встречал её в школе и запомнил, благодаря ярко-рыжей шевелюре и множеству, ещё больше, чем у поганца Кулябьева, крупных веснушек. Остальные четверо были из нашего класса — две девчонки, Татьяна Воронина, невысокая смешливая толстушка с иссиня-чёрными волосами, которые она заплетала в толстенную косу, и Оля Молодых, составлявшая, во всяком случае, внешне, полную её противоположность. Высокая, худая, в свои четырнадцать лишённая даже намёка на женственные округлости, с лицом того типа, который нередко называют «лошадиным, она была первой отличницей во всех четырёх восьмых классах — и, несмотря на это, оказалась довольно приятной собеседницей, живой и остроумной. За столом мы перекинулись с Олей несколькими фразами (она сидела по правую руку от меня) по поводу моего сочинения по «Мёртвым душам», куски из которого русичка решилась-таки прочитать на сегодняшней литературе. Из этой недолгой беседы я с удивлением узнал, что Оля обожает американскую литературу, кроме О'Генри, проглотила всего Фолкнера, обожает Хемингуэя и — дело, невиданное для девочки её возраста! — даже читала Мелвилла, его «Моби Дика», На эту тему я мог говорить бесконечно, но тут вмешалась именинница — сдаётся мне, что Лену вовсе не обрадовало внимание, которое я уделяю её подруге...

Кроме этого цветника на торжестве присутствовали двое парней из нашего класса. Одного я, как ни старался, так и не вспомнил — видимо,в моём прошлом он не перешёл в девятый класс, и за оставшиеся от четвёртой четверти полтора месяца ни его имя, ни внешность попросту не отложились в моей памяти. Второй же… тут дело было совсем, совсем другое.

Андрей Поляков, с которым мы (опять же в том, предыдущем варианте) дружили весь девятый и десятый классы и за которым я едва не пошёл в МГРИ[3], поддавшись на романтику походов, альпинистских баек и песен Визбора под гитару. Ими нас в изрядном количестве потчевал Андрюхин отец, матёрый геолог, альпинист с двадцатилетним стажем, владелец неофициального, но чрезвычайно почётного в этих кругах титула «Снежный барс», присваивавшегося за покорение всех четырёх семитысячников Советского Союза — пика Коммунизма, пика Победы, пика Ленина и пика Корженевской. Дмитрий Сергеевич Поляков погиб при восхождении на какую-то из кавказских вершин, когда Андрюха учился на третьем курсе. Помнится, тогда он психанул, напился, угодил после пьяной потасовки с членовредительством в милицию и неожиданно для всех получил полтора года колонии. Больше я его не видел и понятия не имел, как сложилась его дальнейшая жизнь — хотя поначалу и писал ему, и даже пытался наводить справки, когда срок отсидки истёк. Бесполезно — его мать к тому времени уехала из Москвы к родственникам куда-то в Казахстан, у прежних наших знакомых Андрей не объявлялся, а посланные в колонию письма так и остались без ответа.