Читаем День полностью

Натан погружается в воду, а в ней такая тьма и холод, что холод неотличим уже от тьмы. Надо просто плыть – и все. Он не знает толком, плывет ли прочь от чего-то или, наоборот, вглубь чего-то, но вынужден двигаться сквозь холодную тьму, хотя бы потому только, что не может больше стоять на берегу озера, где завтра утром будет развеян пепел Робби, и вернуться в дом тоже не может. Не может вернуться к теплу и свету. Нет сил ни с кем говорить, нестерпимы все эти проявления любви и сочувствия. И ненавидеть остальных еще сильней тоже не хочется. Он плывет под водой сквозь холодную тьму туда, где тьма еще холоднее, все дальше и дальше, хотя продвижения не ощущает, а только гребки и толчки собственных рук и ног и тяжесть одежды и обуви, увлекающую вниз, во тьму поглубже. Его пальцы словно спаялись друг с другом. Руки превратились в весла, черпающие воду. Он бросает взгляд вверх, на слой тьмы посветлее, на непрозрачную поверхность воды, проверяя, не скользит ли следом за ним отблеск звезды, но звезд не видит и заплывает все дальше, устремляясь к некоей цели, которую нельзя назвать местом – это не то чтобы место, скорее небытие, где он растворится, выплывет из самого себя и станет никем, где он исчезнет, просто исчезнет, исчезнет – и всего-то.

Изабель находит Чесс за домом, та сидит в сломанном кресле. Вообще-то Изабель надеялась, что выйти сюда никто не отважится. Она собиралась тут прибраться.

– В этом кресле сидеть опасно, – говорит Изабель.

– Ничего, жива пока. Надо бы пойти проведать Одина.

– Все у него нормально, спит. Дэн за ним присматривает.

– А Гарт поехал прокатиться.

– Он что?..

Поворочавшись в кресле, тоненько, как живое, пискнувшем под ее тяжестью, Чесс отвечает:

– Пробуем договориться.

Больше-то им с Гартом ничего не остается. Но Чесс все кажется, что где-то она ошиблась, а вот где и ошиблась ли?

Ну попросила у своего приятеля из колледжа чайную ложечку его семени, подумав: Мы ведь всегда сможем понять друг друга и жить как захотим. Явной ошибкой это не назовешь. Гарт мог бы сохранить при себе и свободу, и безответственность. При этом был бы Одину не чужим человеком и по мере его взросления постоянно служил бы ответом на вопрос об отцовстве. Забирал бы Одина дважды в неделю, проявлял – слегка, по мере сил – отеческую заботу, а в остальное время занимался своими делами.

Чесс никак не думала, что этот беспечный эгоцентрик, художник на “дукати” решит, будто влюбился. Не могла вообразить, что он вообразит себя ее мужем.

– А это ой как нелегко, – говорит Изабель.

– Тут-то как раз самое смешное. Я ведь думала, будет наоборот. Ну не то чтобы легко, но… как-то так: есть ребенок и я, а есть мой друг Гарт, выручающий нас, когда надо.

– Да уж, и я, пожалуй, думала, выходя за Дэна, что нам будет… что все будет хотя бы в целом, хотя бы относительно… несложно.

– Женщина всегда считает: мне видней. Тебе так не кажется?

– Всегда считаешь, что у тебя будет по-другому, вот как мне кажется. Ты ведь не похожа на остальных женщин.

Чесс издает хриплый смешок – будто сова ухает.

– Я всегда была совершенно уверена, что на других женщин не очень похожа.

Изабель смеется в ответ, но мягче и осторожнее.

– По-моему, все женщины считают себя не очень похожими на остальных, а?

– Вот, наверное, и объяснение всему, да? Каждая из нас считает себя непохожей на других женщин.

– И вот, однако, к чему мы пришли, – говорит Изабель.

– А я, однако, чувствую, что отчасти в ответе. За это. За ситуацию с Гартом.

– Правда?

– Я как бы оставила место для этого. В смысле никогда его к себе не притягивала, но, может, и не слишком отталкивала.

– Нам с тобой нужно поближе подружиться. Как считаешь?

– Согласна, – отвечает Чесс. – Если только не брать во внимание, что вообще-то мы не очень друг другу симпатичны.

– По-моему, нам это не должно помешать. Часто ли между подругами бывает настоящая симпатия?

– Совсем тут уныло становится, – говорит Чесс.

– И ты устала.

– Ты устала.

– Надо возвращаться в дом.

– Встать бы с этого кресла.

– Не ожидала, честно говоря, что кто-нибудь в него усядется.

– Чего оно вообще тут стоит?

– Ножка сломана.

– Это я вижу.

– Все собираюсь починить его.

– Да не будешь ты его чинить.

– Но выбросить тоже рука не поднимается. Надо идти в дом, ужинать пора.

– Надо.

Они медлят. У них как будто есть общий секрет, но вслух его не произнесешь. Секрет такой: обе они, обоюдно умолкшие, утомленные, но бдительные, не имеют спутника на этой земле, хоть и не одиноки; обе ожидают обрушения чего-нибудь – кресла, дома или экономики; обе чутко улавливают вероятные шумы на расстоянии – будь то подъезжающий автомобиль или хнычущий ребенок; этим двум женщинам нельзя ослабить внимания, ни на секунду, и приходится волноваться о будущем, ведь будущее грозит уничтожить их детей. Эти две женщины считали, каждая по своим причинам, что не похожи на других. Вот и весь секрет, ни больше ни меньше.

Чесс не без труда поднимается со сломанного кресла, издающего в ответ слабый скрип – от трения дерева о дерево.

– Встала.