Читаем День полностью

Но попробуй побыть Дэном без хоть какой-нибудь поддержки. Попробуй стать счастливым, утверждать, что ты счастлив, с таким вот пшиком вместо успеха, с сообществом невидимых подписчиков, среди которых есть и ненормальные. Попробуй оставаться бесконечно терпеливым и по-отечески заботливым после второго уже провала на музыкальном поприще. Попробуй предоставлять трехразовое питание каждый божий день, да еще преподавать. Попробуй безропотно переносить то обстоятельство, что все твои усилия – и жизнерадостное самоуничижение, и разорвавшийся под дождем посреди Фултон-стрит пакет с продуктами – не помогли тебе не стать позорищем в глазах собственного сына, наверное, больше любившего бы тебя, будь ты познаменитей. Да, знаменитостей даже их родственники любят больше. И если уж на то пошло, попробуй спросить его, не усложнилась бы, прославься ты, жизнь еще сильней, – ну сколько мальчишек-подростков захотят видеть своих отцов рок-звездами, когда поймут, что такому отцу и сын должен соответствовать? Попробуй спросить себя, не неприятен ли ты просто-напросто собственному сыну. Попробуй со всем этим справляться, да еще вставать с утра пораньше вместе с детьми, идти на работу, потом опять домой, там готовить ужин и, наконец, уложив детей спать, бодрствовать до глубокой ночи, продолжая сочинять музыку. Попробуй быть человеком, не желающим сдаваться, хотя есть все основания сдаться. Попробуй спать по четыре-пять часов. Попробуй находиться здесь, в этом богом забытом месте, где никого, похоже, не заботит, что смерть Робби и в тебе проделала дыру, в этом месте, куда ты призван помочь остальным через это пройти – да, таковы твои обязанности, но все же. И где, как видно, только ты один понимаешь, что тоже по-своему осиротел, и не меньше других.

Нюхнем еще разок. Еще два. Опять щелчок, мерцание, на этот раз даже мощнее. Благословенно вещество, способное удалить все сожаления и упреки в чужой адрес, показать надежду, пребывающую под покровом беспросветности.

Ведь есть в конце концов надежда на новую жизнь с Изабель, на реставрацию прежней, начавшуюся уже. Сегодня она не смогла приготовить ужин, и он приготовил. Налил ей вина, они обсудили, как детям пережить случившееся без очень уж серьезных травм. Это мелочи, по сути, но о многом говорящие.

Все теперь так ясно. Он видит в эту минуту, что будет дальше. Изабель вернется в город. Их любовь, выдержав испытания, укрепится как никогда. Он опять начнет писать песни и на этот раз привлечет публику, которая потом не разбежится. Пусть один урок, да он усвоил: настоящий артист не внимает голосу разума. Взгляните на Гарта – выставляется в Музее, блин, Уитни, а столько лет пытался пристроить свои работы хоть в какой-нибудь второсортной галерее. Дэн не отступится. Он снова начнет выступать на сцене перед толпами слушателей. Не будет больше позорищем для собственного сына. И мамаши его одноклассников, сотрудницы сферы финансов, перестанут Дэна игнорировать.

Вот какая перспектива разворачивается перед ним. Исцеление уже началось. Нюхнув еще раз, он сует пузырек в карман и замирает, прислушиваясь к ночному жужжанию и шорохам.

Гарт заводит машину, едет по лесной дороге в поисках разворота.

– Придется тебе поговорить об этом с родителями, – заявляет он Натану.

– Ага.

– Ты хотел понять, что значит быть мертвым.

– Да нет. Не совсем так.

– Говорил с ними когда-нибудь об этом?

– Ну так, почти что.

– А со мной, значит, решил поговорить.

– Да я не то чтобы решил поговорить. Ты просто… подъехал…

– Но мы ведь обсуждаем это. Обсуждаем, так?

– Типа того.

– Со мной можешь говорить о чем угодно. Я рядом, если что.

Гарт, похоже, любуется собой. На здоровье, раз уж ему так хочется.

И все-таки он рядом, как и сказал. И когда Натан взял его за волосы – просто взял и все, без единого слова, – Гарт не стал возражать.

Вайолет стоит у окна, пока тень Робби не исчезает из виду.

Робби видел ее в платье – ее, видевшую его, – но Вайолет знает, что он уже не очень-то отличает дом от леса. Поскольку сливается постепенно с тем пространством, где между домом и лесом, светом и его отсутствием нет никакой разницы.

– Прощай, прощай, прощай, – шепчет она.

И от окна поворачивается к зеркалу – мать поставила его здесь для нее – старое овальное зеркало на тонких металлических ножках, потускневшее подобно прочим износившимся вещам, которые так нравятся матери. Вайолет стоит перед зеркалом, любуясь отразившимся в нем слегка размытым образом – собой в желтом платье.

Изабель потихоньку проходит через гостиную, чтобы не потревожить Чесс и Одина, и Чесс шепчет Одину:

– Смотри, вот все и пришли.