Читаем День полностью

Вайолет у себя в спальне начинает понимать, что утешать ее, похоже, не придут. Она подходит к зеркалу – снова полюбоваться собой в желтом платье.

Позади появляется отразившаяся в зеркале мать.

– Ты записку мою видела? – спрашивает Вайолет.

У материнского отражения.

– Угу.

– Будьте поосторожнее, ладно?

– Детка…

Лицо матери мрачнеет. По ней всегда все видно. Вот Вайолет более загадочна, лучше владеет умением держать себя (она недавно узнала, что это так называется). Вайолет натренировалась уже выглядеть спокойной и сдержанной, как Сара в “Маленькой принцессе”.

Мать говорит:

– Все-таки мое любимое платье голубое.

– А это тебе не нравится?

– Мне все твои платья нравятся. Но, по-моему, голубое тебе особенно идет.

– А мое любимое – это.

– Оно очень красивое. Просто желтое… сложно носить.

В словах матери не всегда есть смысл. Вайолет продолжает беседу с ее отражением.

– Оно мне как раз.

– Я не к тому, что его надеть сложно. А к тому… Ладно, забудь. Ходи в желтом. В чем хочется, в том и ходи.

– Но тебе это платье не нравится.

– Очень нравится. Мне все в тебе нравится. Окна везде закрыты. А на ужин будет курица. Не рыба.

– Хорошо.

– И вообще ты во всем права. Никому не разрешай с тобой спорить, даже мне, никому и никогда. И ни о чем.

Секунда – и материнское отражение исчезает. Опять Вайолет в зеркале одна. Кажется вероятным, невероятным не кажется, что внутри зеркала живет другая мать, почти такая же, как настоящая, но старше и злее. Может, зеркальная мать – это будущая сущность матери, просто так не видная, только в правдивом зеркале. Отражение Вайолет делает полуоборот, и зеркало показывает красивую девочку в парящем, мерцающем платье цвета солнца, выбранном для нее Робби, которому в день возвращения приятно будет увидеть ее в этом платье. Робби не завидует Вайолет, не заставляет ее сомневаться в себе и собственной значительности, не мешает ей все уверенней представлять себя симпатичной, талантливой и изящной девочкой из сказки о самой себе. Робби скоро вернется, и тогда жизнь не только станет понятней, но и опять наполнится смехом и надеждами, весело заискрится щедростью и добротой – всем тем, что дядя Робби забрал с собой.

от: Чесс Маллинс

тема: Re:

кому: Гарт Бирн

Гарт!

Я рада, что ты повидался с Одином и так тронут этим свиданием.

Но должна сказать, что слова “наш парень” меня смутили. Он не наш парень. Он ребенок. Мой ребенок. Ты не его родитель. Только я.

Мы пришли к соглашению, что вам с Одином нужно познакомиться. Это мы оговорили четко. Но дальше дело зайти не должно было и не зайдет. Из твоего сообщения делаю вывод, что ты начинаешь считать нас в некотором смысле парой, а это не так. Я хочу, чтобы Один знал человека, от которого унаследовал гены. Но не хочу, чтобы он ошибочно считал, будто имеет и мать, и отца – в традиционном смысле.

Странно было, сверхстранно, стоять у окна с Одином, глядя, как ты улыбаешься и машешь ему рукой с улицы. Уверена, и тебе нелегко пришлось, несмотря на тон твоего сообщения. Было в этом даже что-то архетипическое: женщина держит ребенка, показывая мужчине – через стекло.

Надо нам подумать о границах, без шуток. Может, тебе лучше побыть в стороне какое-то время. От меня и Одина. Дать нужное тебе, по-видимому, я вряд ли смогу. Прости. Надеюсь, ты мне веришь.

Чесс

– Алло?

– Привет, пап.

– О, Изабель, привет! Сколько лет, сколько зим.

– Я же звонила позавчера.

– Правда? Все дни одинаковые. Теряю им счет, знаешь ли.

– Знаю.

– Как ты, нормально? Как Дэн и дети?

– Нормально. Относительно. Хотела убедиться, что у тебя все нормально.

– Все в порядке, моя милая. Приготовил на обед яйцо пашот.

– Звучит аппетитно.

– Твоя матушка такого не допустила бы. Яйцо на обед! Просто крах цивилизации.

– Я думала о ней.

– Как жаль, что нам нельзя ее навестить. Боюсь представить, что осталось от цветов, которые мы в прошлый раз принесли.

– Тюльпаны. Мы приносили тюльпаны.

– Одни стебельки теперь уже.

– Пап…

– Что, моя милая?

– Я думала о маме.

– Мы оба.

– Да нет, я, конечно, всегда о ней думаю. Но в этот раз размышляла, была ли она довольна жизнью, как ты считаешь? Понимаю, вопрос сложный, мягко говоря.

– Тюльпанами она была бы недовольна, это уж точно. Ваза со стебельками – вот что там теперь.

– Я так ей грубила.

– Ты была с характером. Как и твоя матушка. Знаешь, она ведь в свое время отказывалась выходить за меня – только потому, что я плохо танцевал.

– Да, слышала эту историю. Забавно. А я вот в последнее время вспоминаю наши с ней стычки.

– Я не был католиком и не умел танцевать. Сразу два недостатка.

– Ага. И все равно она за тебя вышла. Отличная история.

– Я парень целеустремленный.

– Это да.

– Записался в школу танцев Артура Мюррея и научился танцевать. И веру сменил. Мне, в общем, все равно было, оставаться адвентистом или нет.

– Службы посещаешь? Наверняка их проводят в зуме.

– Это матери твоей нужны были службы, моя милая. А я просто ходил с ней за компанию до тех пор, пока… ну ты понимаешь…

– Хорошо, что в нашем доме не было на каждом шагу распятий, статуэток святых и тому подобного.