Читаем Что вдруг полностью

Что вдруг

Прижалась к берегу недальняя дорога,Встал на дыбы прибрежный ряд холмов,А к нежной синеве, спадающей отлого,Уходит море медленно и строго,Как грузный зверь на свой звериный лов.Застыл в горах размах тяжелой пляски,Тысячелетен лад дробящейся волны.И только люди, как на сцене маски,То радостной, то горестной развязкиДля кратких игр искать принуждены.Вон там, где узкие меж двух морей ворота,Сражались воины полсотни городов,И не было в их мужестве расчета,Но лишь о чести и любви заботаИ мера будущих эпических стихов.И путь от родины продолжив в эти дали,Когда-то мимо наших береговПроплыл корабль, чьи паруса сверкалиТем золотом, которого искалиПловцы суровые и чтившие богов.А в буйный век, изнеженный и грубый,Смиренных подвигов и дерзостных измен,Пока гремели крестоносцев трубы,Меж диких скал лобзал девичьи губыИ в рабстве страсти царственный Комнен.И вот, зыбуча, как пески морские,Под нами твердь, и даль я стерегу,Где Илион, Эллада, Византия,—Меж тем, как за руном пустилась в путь Россия,И дочь Андроника стоит на берегу⁴⁹.

Имя именинницы было, как известно, чрезвычайно «громким» в эпоху модерна⁵⁰.

Эскиз истории мотива набросал Андрей Левинсон: «Самый замысел «Саломеи» Уайльда возник из украшенной и бряцающей прозы экзотических видений Флобера: его «Иродиады» и не менее того «Саламбо».<…> В ней налицо то же смешение кровавого варварства и загнивающей цивилизации, те же расовые противоречия, тот же муравейник племен и верований, что и в карфагенском романе Флобера. Но самый образ Саломеи, трагической девственницы, лишь эпизодичен у Флобера, а пляска ее – страница воспоминания о путешествии на восток. Для сладострастного холода, одинокого томления девственности, прообразом Уайльда явился драматический отрывок Стефана Малларме «Иродиада», а для пляски царевны – мистическая эротика знаменитой картины Гюстава Моро, как описал и прославил ее Гюисманс в книге, бывшей у автора «Дориана Грея» настольной. <…> От первого лепета христианского искусства, изображения Саломеи бесчисленны; вспомним чугунный рельеф на вратах церкви Сан-Дзено в Вероне, времен Теодориха Великого, где царевна ходит на руках перед Иродом; прекрасную флорентинку Андреа дель Сарто; иронически-эротическую Саломею конца века, начертанную Бердслеем; Саломею – Карсавину с написанной Судейкиным прямо на стройном колене розой»⁵¹.

Заданные именем и генеалогией историко-культурные ассоциации окружают облик С.Н. Андрониковой в то алуштинское лето, и, например, 29 июля ей пишет триолет Анна Радлова:

Воспетую воспеть я не умею,Я знаю, византийский СерафимСестру свою царевну СаломеюЗвучней воспел бы, чем я петь умею.О немощи своей я пожалею —И будет лавровый венок моим.Воспетую воспеть я не умею.Сестру свою прославил Серафим? ⁵²

Анна Дмитриевна Радлова (1891–1949), жена С.Э. Радлова⁵³, оставила стихотворный памятник этому долгому, затянувшемуся лету в одной из своих лирических пьес:

Перейти на страницу: