Читаем Черная аура полностью

— Давайте все запрем и пойдем, — предложил я. Смит произнес то же самое, вытащив карманный калькулятор и тыкая по его кнопкам. Некоторое время мы ждали. Даже когда Коркоран, наконец, присоединился к нам, он все еще бормотал, что двери не помешала бы полоска войлока.

— Вам нужно выпить, — сказал я.

Теперь я понимаю, что Коркорану действительно надо было избавиться от мертвой хватки материального мира. Он слишком тесно работал с вещами, создавал их и чинил, по дороге теряя связь с людьми. Например, потратил слишком много времени, рисуя лабиринты на белом картоне и вырезая их бритвенными лезвиями. Это и привело к одному из его самых неприятных столкновений с Беддоузом.

Он сказал Беддоузу:

— Я сделал из картона эту маленькую модель пирамиды Хеопса. Знаете, что если каждый день пользоваться бритвенным лезвием, но на ночь убирать его под модель пирамиды, то оно никогда не затупится?

Любой, у кого есть здравый смысл, никогда бы не сказал этого Беддоузу, существу, плававшему в своем собственном море скептицизма. Беддоуз только и проговорил: «В самом деле?» Но Коркоран не мог это просто так оставить.

— Именно, — сказал он. — И что вы на это скажете?

— Звучит как хорошая новость для производителей картонных моделей пирамид и плохая — для производителей бритвенных лезвий. Как вы это объясняете?

Коркоран ухватился за эту возможность.

— Ну, мы знаем, что металлические лезвия сделаны из кристаллов. Если они изнашиваются, то их, вероятно, можно вырастить заново. Мы также знаем, что кристаллы выращиваются при наличии соответствующих магнитных полей...

— Картон — хороший магнетизатор? — проговорил Беддоуз. — Ага. Ну, когда я увижу должным образом произведенный эксперимент, который установит эту «истину», я займусь ей. Тем временем хотел бы напомнить вам об одной бритве, не нуждающейся в заточке с 1350 года, а именно бритве Оккама.¹⁰⁷ Это принцип — не ищите сложных ответов, пока не удалось найти простые.

Мне вновь вспомнился этот разговор.

Доктор Гарри Беддоуз с легкостью мог бы совершить убийство и избежать наказания хотя бы потому, что его невозможно было бы опознать: у него не было лица. Припоминались тяжелая фигура, помятый серый костюм, какие-то глаза, выглядывающие сквозь толстые стекла очков, но не более того. Не было — и тут не подберешь иного слова — не было души.

Каждый вечер его можно было застать в шесть часов сливающимся с одним из углов факультетской гостиной. Он стоял спиной к большому окну, перед ним раскидывался простор бледно-зеленого ковра, а у локтя стояла переполненная пепельница.

Эта гостиная походила на зал ожидания в любом аэропорту: пластиковые столы, хромированные стулья и линии перспективы, не оставляющие глазу места для отдыха. Вместо этого глаз будет бегать и бегать, словно пытаясь отыскать потерянного родственника, но задержится в конечном счете разве что на пятне в углу.

Мы неизбежно вынуждены были выпивать с Беддоузом и страдать от его насмешек. Смит говорил, что нам повезло иметь в качестве адвоката дьявола столь решительного скептика, как Беддоуз, всегда готового проверить наши теории вплоть до полного их уничтожения.

                                            * * *

В тот вечер мы обсуждали последнюю книгу Артура Кестлера¹⁰⁸ а о странных совпадениях.

— Имейте в виду, — сказал доктор Смит, — я не совсем уверен в значимости всех этих случаев. Но, согласитесь, некоторые из них весьма интригуют. Возьмем, например, человека, бросившегося под поезд лондонской подземки. Тот задел его, но не переехал. Ведь в это самое мгновение какой-то пассажир дернул стоп-кран. Поезд останавливается как раз вовремя.

Глаза Беддоуза за толстыми стеклами очков расширились.

— Если бы только Кестлер знал, где остановиться, — проговорил он.

— В каком смысле?

Беддоуз вздохнул.

— В том смысле, что эта история — слух, единственный, по-видимому, источник которого, установленный Кестлером, врач в больнице. Сам он при аварии не присутствовал. Если мы не можем проверить факты в рассказе, зачем его повторять?

— Не понимаю, — сказал я. — Что с ним еще делать?

— Сделать из него еще более глубокомысленную историю. Сказать, что пассажир был братом-близнецом человека, бросившегося под поезд. Или сказать, что предыдущей ночью пассажир предчувствовал катастрофу. Он заснул и...

— Презабавно, — проговорил Смит. — То есть вам кажется, что это случай из разряда «не путайте меня с фактами»?

Беддоуз закурил и бросил спичку на пол.

— Полагаю, что факты могут смущать, когда мы говорим о совпадениях. В конце концов, есть ли хоть что-то несущественное? Самые тривиальные события внезапно обретают «смысл», не так ли? Человек смотрит в зеркало, бреется и говорит: «Сегодня отращу усы». За тысячу миль оттуда в этот же момент другой человек решает сбрить усы. Все это часть единого плана? Закон сохранения?

Я попытался заговорить, но он продолжал:

— Или, предположим, у меня есть гончая, у Коркорана орел, а у вас, Смит, пасека. Пытается ли Вселенная придать некое значение нашей встрече здесь?