Читаем Час зверя полностью

Теперь Олли наконец убрался, но он может вернуться в любую минуту. До магазина, где работает Тиффани, всего десять минут ходу. Стало быть, у Заха нет и получаса на то, чтобы проделать все как надо.

«Надо торопиться», — подстегивал он себя. Опустился на колени перед красным мешком. Коснулся пальцами молнии-застежки. И все-таки опять замедлил движения. Его разум, словно огромный надувной шар, вялый, малоподвижный. Детали, подробности тянут его к земле, отягощают «Скорей, — повторял он, — скорей!» Но его отвлекало даже прикосновение холодных плиток кафеля сквозь дыры в продранных джинсах. Словно зачарованный, Зах уставился на коричневые пятнышки, украшавшие серебристую трубу канализации. Вонь, вырвавшаяся из его собственной задницы, жидкое дерьмо, содержавшееся во внутренностях. Все словно сквозь увеличительное стекло. Все скопилось в разуме — воздушном шарике, приковав его навеки к земле.

Но вот наконец-то он расстегнул сумку. И тут все то же. Мелочи, мелочи. Рубашка Тиффани, в которую он переоделся у Оливера. Ее свитер. Шарфик. Вещи, вещи, материальный мир. Вытащив, Зах отбросил их в сторону. Под всем — маска-череп. Шприц. Колбочка с кровью. Нож для разделки мяса. Автоматический кольт. Зах созерцал все эти вещи, такие грубые, такие реальные. Он почти не воспринимал их — слишком настоящие и потому бессмысленные.

Стоя на коленях, он начал покачиваться. Господи Иисусе! Прикрыв глаза, Захари воззвал к небесам с очередной просьбой о прощении. «Неужели я в самом деле так уж дурно поступил? — гадал он. — Нарушил слово, которое дал Иисусу, принял наркотики?» Неужели за это его преследуют дурнота, и ужас от того, что проспал, и расстройство желудка, и отяжелевший, малоподвижный ум? Ведь он всего-навсего пытался вернуть себе прежнее видение, вновь стать частью великого Узора, и, говоря по правде, будь у него сейчас под рукой еще одна порция, он бы закачал ее себе в вену не задумываясь. Прости меня, Господи, но я бы непременно так и сделал. Чтобы очиститься от хлама, вновь создать стройную систему. Стать свободным, как в прошлую ночь.

Зах озадаченно посмотрел на содержимое сумки. Прошлая ночь! Как прекрасно все вышло. Эти же самые вещи — тогда они казались красивыми. Нож, кровь в колбочке и револьвер с серебристой рукоятью, а теперь, перемешанные в беспорядке на дне красной сумки, они превратились в просто вещи, в безликое нечто, в дерьмо, запятнавшее канализационную трубу, в голубоватое пятнышко плесени на полу ближе к углу. Даже его собственные пальцы, тонкие пальцы… они утратили колдовство, утратили истину.

А прошлой ночью! Прошлой ночью, едва он ввел себе дозу… открылись зеницы! Тогда вещи перестали быть просто вещами. Каждая из них вплеталась в Узор вместе с другими, каждая должным образом соединялась со всем остальным. Как та чашка в настенном рисунке, каждый предмет превратился в центр паутины бытия, которая простиралась от него во вселенную. Зах — только часть великой сети. Все, к чему он прикасался, все, что он задевал хотя бы взглядом, высвобождалось из темницы собственного «я», соединялось с безграничным единством. Как мог он сделать что-то дурное? Он преисполнился ликования, преисполнился мудрости. Долгое, долгое мгновение он сливался с разумом Вечного Господа.

Во всяком случае, так ему казалось. В особенности в тот момент, когда он отрезал девушке голову.

Это было прекрасно, прекрасно. Он так красиво все обставил. Не то что сейчас, когда остались лишь воспоминания. Внутреннее знание покинуло Заха. Теперь он в состоянии вызвать лишь образ, детали, внешнюю обстановку. Все утро, всю середину дня он укрощал эти образы, пытался сохранить в неприкосновенности красоту самого события. Но вид ножа, револьвера, пробирки с кровью, хранившихся в красном мешке, оживили в его сознании все подробности. Зах прикрыл глаза, потряс головой, надеясь, что мысли прояснятся. Пришлось напомнить себе — заставить вновь увидеть, — как это было прекрасно.