Читаем Час зверя полностью

Здесь лежали свитера. Именно это ему и нужно. Он вытащил один из объемистых теплых свитеров, которые бабушка так любила вязать для Олли. Опустился на колени, прижал свитер к полу двумя косыми стопками книг. Очень осторожно направил кончик шприца на рукав. Надавил большим пальцем, следя, как пропитывается шерсть кровью убитой девушки. «Страшно, — заторможенно думал он. — Все это слишком страшно». Тупо уставился на расползавшееся по рукаву свитера пятно…

Вскоре Зах опомнился. «Осторожнее. Не переборщи», — предупредил он себя. Остановил кровь, струившуюся из иглы. Достаточно. Именно так. Выглядит — не придерешься. Как будто Оливер испачкался и сам того не заметил. Поднявшись на ноги, Зах небрежно запихал свитер в угол ящика, оставив ящик чуть приоткрытым, что сразу бросится в глаза опытным сыщикам.

Он постарался добиться такого же естественного впечатления и с большим ножом. Тот самый нож, которым он обезглавил свою жертву. Его Зах тоже принес в красной сумке, завернув в праздничную упаковку. С вечера он тщательно отмыл лезвие, но не слишком усердствовал. Удалил отпечатки своих пальцев, но сохранил крохотные следы крови и ткани. Пусть копы обнаружат это и отправят на экспертизу. Теперь Зах отнес нож в кухню, осторожно развернул, прикасаясь руками только к целлофановой обертке. Бросил нож в сушилку, посреди груды отмытой посуды. Смотрится так, словно Оливер принес нож домой и вымыл его, но сделал это недостаточно тщательно.

«Похоже на притчи Христовы», — отметил про себя Зах, пристраивая нож. Всегда надо что-то оставить и воображению. Пусть копы сами сделают свои открытия, сами придут к нужному выводу. Они почувствуют себя соучастниками драмы, восстанавливая мысленно всю цепочку событий. Все случившееся оживет перед их глазами — так им легче будет поверить, что Зах невиновен. Сами не понимая, как это случилось, они догадаются: Оливер! Внезапное радостное потрясение открытия: это Оливер, с начала и до конца.

Зах громко пукнул. Желудок понемногу успокаивался. Он поморгал, восстанавливая ясность мыслей. Смял в руках целлофановую обертку и, пятясь, выбрался из кухни. Оглядел с порога сушилку-декорацию. Все ли в порядке? Голова ничего не соображает. Зах, не доверяя своим чувствам, поймал себя вдруг на том, что пристально изучает лучистую капельку воды на краю раковины. Нужно сосредоточиться. Отвернулся. Обвел взглядом все помещение. Серая пыль. Расплывчатые очертания книжных колоннад и руин. Облизав губы, Зах слегка усмехнулся. Квартира — вылитый Олли. Он даже засмеялся негромко. Оливер, Оливер! Только брат всегда выручал его. И тогда, когда мама умерла. И тогда, когда папа их бросил. Когда его вышибли из колледжа. Когда он едва не умер от наркотиков в христианском прибежище в Пенсильвании. И той ночью — той ночью, когда он накачался по горло и валялся там, в коттедже… Оливер. Так много всего связано с ним. Он почувствовал, как поднимается изнутри волна нежности к старшему брату.

«Как все это странно», — подумал Зах. Вернувшись в ванную, он снова склонился над красной сумкой. Да-да, это просто ужасно. Оливер и он. Столько прожито вместе, столько пройдено. Даже обидно, что они уже вовсе не молоды. В сознании Заха всегда оставалось местечко, где Олли и он по-прежнему малыши, ребятишки, жившие в домике на Лонг-Айленде, с папочкой и мамочкой, все вместе. Зах коснулся коленями кафельного пола, запаковывая свой мешок. Убрал шприц и целлофановую обертку. Схоронил маску-череп под одежками Тиффани. Просто ужасно, что Олли уже стукнуло тридцать один и волосы у него на лбу редеют. Ему самому до сих пор казалось странным, что приходится бриться по утрам. А порой его удивляли эти разговоры, эти взрослые, совершенно взрослые дискуссии. На темы политики, искусства, религии. Зах говорит что-то вроде: «Душа может оказаться особого рода излучением, исходящим от тела, она переживает его смерть, как газ переживает гибель элементов, из которых он сложился». Тогда Олли, заламывая руки, вопит: «Заблуждение, иллюзия! Самосознание — это та точка, в которой электрофункция мозга уже не в состоянии ощутить саму себя!» И тут посреди спора Зах слышал внезапно, как орут друг на друга братья, старший и младший: «Сам ты! — Нет, ты! — Нет, ты, сам дурак!» Они продолжали разговор, начатый в детстве. В этом вся суть. Ничего не изменилось в их отношениях.

Зах медленно застегнул молнию на сумке. Шея искривлена, голова отяжелела. С трудом перевел дыхание. Ох, он и вправду устал. Руки точно свинцом налиты. Веки слипаются. Ну, ладно. Дело уже сделано. Поднапрягшись, он запихнул красную сумку под кухонную раковину, поднялся на ноги и распрямился. Снова прошел в комнату.