Читаем Час зверя полностью

Пауза. В дальнем конце Парк-авеню проревел грузовик. Немногочисленные машины осторожно объезжали толпу. Подвыпившие парни, заслышав вой сирен, мгновенно приутихли. Вот еще два полицейских автомобиля с воем вырулили к парку и, завернув за угол, вплотную проехали мимо телефонной будки.

«Господи! — подумала Нэн. — Им что, больше сегодня заняться нечем?»

К линии подключился механический голос. Нэнси зажала пальцем второе ухо. Парни водили хоровод, подражая индейским пляскам.

— Номер телефона… — отдаленно пророкотал механический голос.

Нэнси вслушивалась, прикрыв глаза. Шепотом повторяла цифры. Не открывая глаз, ждала, пока вернется к телефону женщина-диспетчер.

«Отец умер», — снова подумала Нэн. Она представила пустой коридор по ту сторону двери в детскую. В коридоре совсем темно, потому что папа умер. В коридоре живут старые, уже почти что не страшные чудища, клыкастые монстры, змеи, красноглазые упыри. Они выползают из своих убежищ, расправляют крылья, трепыхаются у стены. Огромный пустой дом, девочка одна. Никакой защиты, нет больше сильного папы. Папа умер. Он упал — он попал — во что он попал?

В плохую компанию. Ну да, в плохую компанию.

Он попал в плохую компанию. Нэнси прислонилась к стене телефонной будки, трубка у самого уха, глаза закрыты. Теперь она вспоминала голос матери: «Это очень, очень плохие люди. Игроки. Гангстеры. Они хотели получить с него деньги, а у папы не было столько, просто не было… и тогда…»

— Я возьму твою жизнь! — завизжали пьяные парни.

Нэнси стояла, крепко сжимая губы, чтобы не закричать, не заплакать. Даже сейчас она чувствовала, как колышется ярость в желудке, кипучая, обжигающая ярость; к горлу подступала тошнота. Она ненавидела ее, ненавидела свою мать, женщину с потухшими глазами, которая каждую ночь усаживалась в ногах ее постели. Разве она могла защитить свою дочь от страха, от темноты? Она попросту сидела рядом, сидела и рассказывала ей такие вот вещи об отце, все эти ужасы. Как она допустила, чтобы такое случилось с папой? Почему она не попыталась хоть что-нибудь сделать?

— Что еще?

Нэнси открыла глаза. Оглядела длинную, освещенную зелеными огнями Парк-авеню. Вечерний ветерок колышет деревья и кусты в центре улицы. С проезжей части доносится успокоительный шорох машин. Пьяные пареньки отправились восвояси, голоса замирают вдали.

— Его адрес, — вымолвила Нэнси. — Оливер Перкинс. Мне нужен его адрес.

— Корнелия-стрит, — ответила диспетчер.

Эти слова проникли в ухо, точно сосулька, Нэнси даже вздрогнула от холода.

— Корнелия-стрит, — тихо повторила она. Оливер живет на Корнелия-стрит. Он живет. Он существует на самом деле. Хоть что-то на самом деле. На самом деле.

Повесив трубку, она тут же набрала другой номер, шепотом повторяя телефон Перкинса. Она не слышала своего шепота, его заглушил вой очередной полицейской машины, промчавшейся мимо будки. Вопит, гудит. Нэнси едва услышала, как откликнулся телефон в квартире Перкинса.

«Привет, мистер Перкинс, — мысленно заговорила она. — Я шизофреничка, меня убили, а сегодня вечером я прикончу вас. Кстати, мне по душе ваши стихи. Бегите от меня, если вам жизнь дорога, Ладно?»

Телефон звонил и звонил. Сирены завывали все громче — Нэнси едва не оглохла, пока полицейский автомобиль заворачивал за угол. Теперь уже не понять, звонит там еще телефон или нет. Сигнальный огонь полицейской машины бросал на ее лицо то красный, то белый отблеск; автомобиль, заскрипев шинами, на полной скорости свернул в соседний проулок.

Теперь сирена звучала тише, потом совсем замерла, и Нэнси отчетливо услышала: телефон все еще звонит. Никто не отвечает. Опустила трубку. Постояла еще мгновение, оглядывая улицу. В нескольких шагах от нее магазин. Нэнси увидела в витрине часы.

7.25.

— Корнелия-стрит, — громко повторила она.

Прихрамывая, девушка направилась к ближайшей станции метро.

Оливер Перкинс

Перкинс сидел на полу возле тела Эйвис. Рукой, мгновенно намокшей от еще свежей крови, Перкинс придерживал почти отделившуюся от тела голову девушки, прислонив ее к своему колену. Окровавленной ладонью тихонько похлопал ее по щеке, словно успокаивая. Щека все еще оставалась живой, податливой, кожа хранила тепло.