Читаем Час зверя полностью

— Что? — удивился Зах. — Что там такое? Идем!

Оливер, заколебавшись, покачал головой.

— Это ребенок Эйвис, — пояснил он.

— Олли! Иди же! Скорей! Что же ты…

И тут Зах остановился. Слова замерли у него на устах, рассыпались в пыль. Он чувствовал их вкус, мертвый, пыльный вкус на губах.

Ребенок Эйвис.

Желудок обмяк. На миг ему показалось, что дерьмо хлынет из ослабевших кишок прямо здесь, на ступеньках. Зах усилием воли сдавил свою задницу. Поглядел вверх на брата.

У нее был ребенок! Черт бы…

Он сразу догадался, что так оно и есть, едва Оливер произнес эти слова. Зах все вспомнил. Иисусе! Иисусе! Он так спешил удрать из ее квартиры! Ему следовало обыскать ту комнату — он же так и хотел, — ту запертую комнату. Надо было хотя бы заглянуть. Там-то и спал младенец!

Захари почувствовал, как кровь прилила к лицу, щеки стали пунцовыми. В нем поднималась волна бессильной скулящей ярости, он готов был зареветь в унисон с младенцем. Эта проклятая баба обманула его! Сука! Вот почему она принялась лить на него всю эту грязь, вот почему она решилась обрушить все эти мерзости на своего убийцу — она попросту старалась свести его с ума, отвлечь от двери, чтобы он не нашел ребенка, чтобы он не прикончил этого ублюдка, мать его!

Зах захрипел от ярости. Облизнув губы, ощутил во рту мертвую, горькую, соленую пыль. Он бы сделал это, непременно сделал, он бы пришпилил этого реву, этого визгливого поросенка, дерьмоеда, прямо к его подушечке — одним ударом. Теперь бы он уже не орал, он бы уже не смог привлечь внимание Олли, и тот бы не полез наверх выяснять, что же все-таки произошло.

Зах не отрываясь смотрел на брата, щеки горели, внутренности ходили ходуном, точно в бетономешалке. Только этого ему и не хватало.

— Оливер, — снова позвал он. Голос замирал, Олли, быть может, даже не слышал его. — Оливер…

— Погоди, Зах, — откликнулся старший брат, отцепившись от перил и двинувшись вверх по лестнице. — Погоди. Надо кое-что выяснить.

Зах поплелся вслед за братом. Он шел медленно, с трудом, точно узник, обреченный на казнь. За что Бог возненавидел его? Почему Иисус не хочет простить?

Еле волоча ноги, Зах поднялся на площадку. Над головой — грохот. Это Олли, добравшись до дверей Эйвис, стучит кулаком. Бух-бух-бух. Вопит, надрывается младенец. Оливер кричит:

— Эйвис! Эйвис! С тобой все в порядке?

Зах поднялся на последний этаж: брат все еще колотит в дверь. Какая-то женщина вышла в коридор, стоит у соседней двери. Тоненькая женщина с бледным лицом и выпуклыми глазами. Руки сложила на груди, вращает пальцами, точно пророчица на треножнике.

— Она никогда не допускала, чтобы ребенок плакал. Никогда, никогда, — зашептала соседка с британским акцентом.

Зах, зябко кутаясь в плащ, угрюмо наблюдал за ними. «Чертова сука! Чертова сука!»

Оливер нашарил в кармане ключ. Зах в изумлении вытаращил глаза. «Ха, у него даже есть ключ от квартиры этой девчонки?» Оливер бормочет:

— Если ее гребаный муженек… если ты тут, Рэнделл, если это ты… ты даже не представляешь, приятель, что я с тобой сделаю, я сам не знаю…

Ключ скользнул в замочную скважину. Зах молча следил за братом. Как ему помешать? В голове пусто. «Черт побери! — бессильно повторял он. — Черт ее побери! Она обманула меня, обманула!»

Оливер распахнул дверь. Вопли младенца сделались еще громче. Хриплый, захлебывающийся плач нарастал волнами. Оливер вошел в комнату.

Зах печально вздохнул. «Дерьмо!» — пробормотал он, качая головой. Он не спешил последовать за братом, пока не услышал дикий вопль Олли, перекрывший крики младенца. Тогда, спотыкаясь, он тоже ворвался в комнату — женщина с глазами божьей коровки затрепыхалась вслед.

— Господи! — выдохнула она.

Оливер, навалившись на коряк двери и запрокинув голову, рвал скрюченными пальцами ворот свитера, распахивал его на горле, на груди. Зах, нахмурившись, прислушивался к диким, истошным крикам брата. «Да ладно, Олли, — промелькнуло в голове. — Хватит. Не переигрывай».

Всхлипывая, Оливер уставился на тело своей подруги. Эйвис, недвижимая, молча лежала на полу возле стула — точно так, как Захари и оставил ее: одна рука покоилась на сиденье, другая выброшена вперед. Светлые волосы растрепались, потемнели на концах, окунувшись в лужу крови, окружавшей ее голову, точно багровый венец.

Лицо запрокинуто, подбородок задрался, очки косо съехали набок. Глаза зажмурены.

Глотка перерезана, зияет отверстая рана.

В соседней комнате надрывает младенец, зовет мать. Но его мать давно мертва.

Нэнси Кинсед

— Оливер Перкинс! — произнесла Нэн в телефонную трубку. «Мой отец умер», — припомнила она. Приходилось кричать, перекрывая пьяные голоса подростков. Трое белобрысых мальчишек, выкрасив лица черной краской и вырядившись в черные отрепья, поливали друг друга какой-то зеленой слизью из распылителя. Хохот, визг. Скачут по тротуару рядом с ней и вопят:

— Карнавал! Карнавал!

— Нет, Перкинс! — громко повторила Нэн. — Да, теперь правильно. Назовите его адрес, пожалуйста.