Читаем Чакра Кентавра полностью

Наконец они нырнули в узкий дверной проем и двинулись чуть ли не в полной темноте по тесному коридору, где даже двоим было бы не разойтись. Деревянная обшивка стен и пола делала их движение почти бесшумным, и если бы не громадные жуки–светляки, то здесь царила бы непроглядная тьма. По всему чувствовалось, что этот проход не предназначался для посторонних. Наконец коридор круто свернул вправо, и перед ними затеплилась ровным светом щель, в которую можно было протиснуться только боком. Оцмар привычным движением скользнул в нее и тут же отступил влево, освобождая проход для девушки. Она последовала за князем, протиснувшись через столь необычную дверь, и застыла на месте: дальше идти было некуда.

Крошечная круглая комнатка, не более четырех шагов в поперечнике, была освещена серебристым мерцанием дымчатых шаров, лежащих, как апельсины, в громоздкой хрустальной вазе, стоящей прямо на полу в самом центре ротонды. И ничего другого здесь не было, если не считать женского портрета, висящего прямо напротив входа.

Портрет этот тоже был необычен: сначала он притягивал взгляд просто потому, что больше смотреть было не на что, но потом от него уже нельзя было отвести глаз. Тонкие черты нежного и в то же время в чем‑то непреклонного лица были полускрыты едва угадываемой вуалью, уложенной поверх волос причудливыми складками. Диковинный нимб из отчетливых белых цветков осенял это лицо, ни в коей мере не делая его святым. Но — священным.

— Это моя мать, — прошептал Оцмар. — Я смутно ее помню, и дорисовывать то, чего не сохранила моя память, я счел святотатством. Поэтому она под вуалью. Но я все время жду, что в каком‑нибудь из моих снов она сбросит этот покров…

— Чем больше я смотрю на нее, — так же вполголоса отозвалась девушка, — тем больше понимаю, какая разница между красивым — и Прекрасным… Она умерла молодой?

— Я означил число ее преджизней вот этими бессмертниками.

Таира прищурилась, считая про себя: их было двадцать девять… и еще проглядывал краешек.

— Ее убили? — спросила Таира и тут же пожалела о своей неуместной любознательности.

— Она умерла от горя, когда узнала о том, что случилось со мной, — каким‑то неестественно ровным, словно обесцвеченным голосом проговорил Оцмар.

— Ты унаследовал ее красоту, князь, — сказала Таира, чтобы хоть как‑то его утешить. — Видно, тебе передалось все лучшее, что было в ней.

— Она была полонянкой, перепроданной Аннихитре Полуглавому с Дороги Строфиопов. Аннихитре не хватало жемчуга на свои безумства, и он уступил рабыню моему отцу.

— Значит, люди разных дорог торгуют между собой?

— Люди — нет. Только князья. — Голос Оцмара приобрел неприятный холодок, — да, действительно, ни о чем постороннем здесь говорить не следовало. Тем более о торговле.

— Послушай, а почему анделисы не воскресили ее?

При упоминании об анделисах рука владетельного князя рванулась к поясу, словно пытаясь отыскать там оружие. Но он сразу же овладел собой и сделал что‑то, отчего светящаяся ваза вместе с низенькой круглой столешницей поплыли вверх, а из образовавшегося отверстия хлынул в комнатку дневной свет.

— Я представил тебя моей матери, чего не делал ни с одной другой женщиной, — сказал царственный юноша. — Теперь идем.

Он шагнул в открывшуюся дыру и начал спускаться по невидимой отсюда винтовой лесенке. Не колеблясь, его спутницы последовали за ним и скоро очутились па площадке широкой лестницы, которая, плавно изгибаясь, вела к исполинским воротам. Таира с удивлением отметила, что и лестница, и все остальное сделаны из дерева. У нее еще мелькнула опасливая мысль — а вдруг пожар? Но тут Оцмар, шедший впереди и уже спустившийся на несколько ступенек, остановился и коротко сказал:

— Обернись.

Она поворотилась назад и чуть не вскрикнула от восхищения: на задней стене лестничной площадки висели три удивительные картины. Еще прежде, чем она рассмотрела каждую из них, ее поразила та же невыразимая гармония сказочности и реальности, которой веяло от всего этого города–дворца.

На левом полотне — впрочем, это мог быть и картой, и фреска, по это было неважно — на фоне тусклого солнца четко очерчивался силуэт “лягушачьей” горы, которую она уже видела, когда вылезала из княжеского везделета. Три фигуры в монашеских черно–белых одеяниях, казалось, проплывали у ее подножия покорно и в то же время настороженно к какой‑то неведомой цели, на которую так же внимательно и недоверчиво глядела голова исполинского изваяния.

На средней картине все было предельно ясно — голенький малыш, сидящий на вершине холма, тянулся к одуванчику, а над ним парила Гуен, освещенная солнцем снизу так, что ее силуэт казался кофейным па фоне желтовато–закатного неба.

А вот на третьей картине, величественно опираясь на тонкий посох, стояла незнакомая царевна в сияющей короне, осененная крыльями сидящей за ней птицы. Но это уже была не Гуен — птичка размахом своих крыльев могла сравниться со здоровенным птеродактилем.

— Но ведь это не я! — изумилась Таира.