Читаем Чакра Кентавра полностью

— Нет, не ты, делла–уэлла. И не твое сибилло. Но это был вещий сон, и когда‑нибудь эта увенчанная золотом дева встанет на пути одного из нас.

— Ну так, естественно, на твоем! — убежденно сказала Таира. — Это и будет женщина с волосами цвета солнца. А я — это так, прелюдия. У меня свое солнышко…

— Таира! — предостерегающе прошептала мона Сэниа, которая до сих пор следовала за ними покорно и бесшумно, как бесплотная тень.

Действительно, до возвращения Юхани совершенно необязательно было посвящать владетельного князя в свои сердечные тайны. А после возвращения — тем более.

— Нет, — с бесконечной печалью проговорил Оцмар. — Ты — моя делла–уэлла. Другой не будет.

Он смотрел на нее с нижней ступеньки влажными оленьими глазами, и ей вдруг стало стыдно за полноту своего счастья. Словно она одна сытая была среди голодных. Вон Сэнни — совершенно высохла от горя по своему Юхани. Этот князюшка, которого кто‑то осчастливил бредовым предсказанием. И только ей — одной–единственной девчонке на Земле! — выпало черт знает сколько приключений… и голубоглазый Лель в придачу.

На нижней площадке, чуть прихрамывая, появился Кадьян.

— Что там? — не оборачиваясь, спросил князь, хотя шагов горбуна совершенно не было слышно на теплом деревянном настиле.

— Пора, Великодивный.

Сразу же за воротами их ожидал кукольный домик, весь резной и пахнущий самшитом. Двери и окна походили на большие замочные скважины — ни створок, ни стекол. Внутри — широкие лавки с разложенными на них черно–белыми одеяниями, подозрительно смахивающими на рясы доминиканцев. Оцмар взял одно из них и обратился к Таире:

— Готова ли твоя птица сопровождать нас?

Девушка в замешательстве подняла глаза на принцессу: Гуен была на корабле, а где он — неизвестно.

— Владетельный князь, — проговорила мона Сэниа, чеканя каждое слово, — заклинание, вызывающее волшебную птицу, не должно касаться посторонних ушей.

Оцмар поклонился Таире так, словно это требование прозвучало из ее уст, и вышел наружу. Было видно, как он отходит к расписным воротам, чтобы ни один звук, случайно вылетевший из узенького окошечка, не был им нечаянно подслушан.

Мона Сэниа бросилась к Таире и схватила ее за плечи топкими жесткими пальцами.

— Жди меня, я только на корабль — и обратно, — зашептала она торопливо, и лицо девушки вспыхнуло от неистового жара ее дыхания. — С тобой ничего не случится, с тобой ничего не может случиться!..

И ее уже не было в полумраке игрушечного домика. Девушка пожала плечами, подошла к окошечку, смахивающему на бойницу. Да что с ней может случиться? Она под защитой властелина всего этого необозримого дворцового комплекса и еще какой‑то дороги в придачу. Вон он, под аркой явно декоративных — или ритуальных — ворот, исписанных витиеватыми знаками. Отдает приказания кому‑то, отсюда невидимому. Уже балахон натянул. Любой другой в таком одеянии был бы уморителен, как пингвин. Только не этот. Собственно говоря, а что на него все взъелись: сибиллу сослал за скудоумие, старика Рахихорда посадил за возможное участие в заговоре. Имел право — средневековый монарх с врожденным синдромом абсолютизма. Кстати, в европейской истории уже был прецедент: Ричард Третий. Во время лихой гражданской резни с умилительным ботаническим названием, когда крошили в капусту за цветочек на шляпе, порешил, может быть и за дело, незадачливого противника. А потомок оного, не будь дураком, навешал на покойного короля таких собак в своих летописях — и придушенные принцы, и отравленные короли, — что до сих пор им впору детей пугать. Мало того, изобразил Ричарда не только уродом, но еще и горбатым, а у того и всего‑то одно плечо было выше другого, перетренировался в детстве с одноручным мечом при недостатке в организме кальция.

А этого не зря прозвали Великодивным. Говорят, свел с ума всех местных дам. И мало того, что красив как бог, еще и голос, и врожденное благородство в движениях, и еще одно, на что обычно люди не обращают внимания и что доступно лишь тому, кто, как она, воспитай в охотничьей семье, — запах. Каждое живое существо имеет свой собственный, так сказать, ароматический код — собакам это хорошо известно. Так вот, от Оцмара, от его теплой бархатистой кожи исходил прямо‑таки опьяняющий дурман, легкий и неотразимый. Это счастье, что он близко не подходит и, похоже, не имеет намерения дотрагиваться, — иначе она за себя не ручалась бы. И если бы не ее синеглазый, но чересчур уж робкий космический Лель…

Мона Сэниа появилась так же непредсказуемо, как и исчезла.

— Ты еще не одета? — крикнула она. — Да что же ты… Гуен в небе, только кликни, корабль во внутреннем дворе — отсюда не разобрать, в каком именно, но нам это не важно. Быстрее!

Натягивая на бегу пингвиньи балахоны, они вылетели на площадку, мощенную деревянными плитками с выжженным узором. Оцмар посмотрел на них внимательно и печально.

— Ты сгораешь от нетерпения, делла–уэлла, — проговорил он с укором. — Не так я хотел подарить тебе эту сказку. Идем.