Читаем Чайковский полностью

«Я часто сержусь на Рубинштейна, — писал композитор Надежде Филаретовне о Николае Григорьевиче, — но, вспомнив, как много сделала его энергическая деятельность, — я обезоружен. Ведь двадцать лет тому назад Москва была дикая страна по отношению к музыке! Положим, он более всего действовал ради удовлетворения своей амбиции, — но ведь амбиция-то хорошая. Потом не следует забывать, что но превосходнейший пианист (по-моему, первый в Европе) и очень хороший дирижер».

Интересны и характеристики ведущих композиторов Европы, споры о творчестве которых занимали умы всех интересующихся музыкой людей. Немало места в письмах отведено Вагнеру и его операм.

Петр Ильич в письмах к Надежде Филаретовне делится с ней своими разнообразными впечатлениями о произведениях Баха и Бетховена, Берлиоза, Шопена и Листа, Шумана и Шуберта, Мендельсона и Мейербера, Массне, Делиба, Лало, Сен-Санса и многих других музыкантов. И, конечно, он не мог не поведать фон Мекк свои глубокие и восторженные чувства к Моцарту, музыкой которого он навсегда «сумел сохранить способность наслаждаться».

Однако диалог друзей в области искусства не ограничивается лишь музыкой, впечатлениями от ее прослушивания и краткими оценками творчества композиторов и исполнителей. Обширная корреспонденция раскрывает растущий с каждым годом интерес Чайковского к живописи, скульптуре и архитектуре. В письмах упоминаются знаменитые собрания произведений искусства — лучшие картинные галереи и музеи Европы, частные коллекции и отдельные шедевры мастеров живописи и пластики. Несомненно, знакомство с Дрезденской картинной галереей, Лувром, парижскими выставками Академии изящных искусств и Салонов, с экспозициями Музея изящных искусств и керамики в Руане, с бесценным богатством человеческого гения, с которым он соприкоснулся в Италии, в огромной мере расширили его познания и художественные представления о духовных ценностях, созданных разными народами в течение многих веков. Не оставила его равнодушным и архитектура. Пребывание в Риме всколыхнуло эстетические чувства композитора, заставило его ассоциативно ощутить историческую ценность всего, что он там увидел. С искренним восторгом он пишет: «Но что за поразительное, подавляющее своей грандиозностью впечатление я вынес из подробного осмотра дворца Цезарей! Что за гигантские размеры, что за красота! На каждом шагу задумываешься, стараешься воскресить в своем воображении картины далекого прошлого, и чем дальше идешь, тем живее рисуются эти грандиозно-изящные картины… При каждом повороте… богатый историческими воспоминаниями город. А тут еще рядом Колизей, руины дворца Константина. Все это так величественно, прекрасно и громадно!»

Обилие древних памятников, принадлежащих другим столетиям, картины и скульптуры Возрождения, сама атмосфера Италии, являющейся, по существу, музеем под открытым небом, вызвали у Петра Ильича немало художественных эмоций и творческих порывов. И, наверное, ему не раз вспоминались строчки пушкинских стихов:

Но вместе с тем, рассматривая развалины римских дворцов и памятников императорам, останавливаясь у картин Леонардо да Винчи и Рафаэля, у скульптур Микеланджело и Бенвенуто Челлини, стараясь постигнуть идею произведения и развитие творческой мысли художников и архитекторов, Чайковский относился критически к своим выводам и впечатлениям, которые он излагал своей духовной наперснице в заочном разговоре: «Для того чтобы оценить все богатства, вмещаемые в себя Римом, такому недостаточно тонкому ценителю, как я, нужно прожить там год и каждый день осматривать».

Творец и художник, Чайковский не мог относиться к произведениям искусства поверхностно и легко. Поэтому в музеях мира он искал те шедевры живописи или скульптуры, которые волновали его, отвечали его душевному настрою, пытался вдуматься, постичь высокий смысл творения, найти в нем художественную истину. И в этом Надежда Филаретовна была для Петра Ильича тем человеком, который хорошо понимал и достаточно тонко чувствовал его душевные импульсы, возникавшие от соприкосновения с великим искусством. Не случайно именно в Италии Чайковский напишет о своем друге, что она представляется ему «не только чудной, но и умнейшей женщиной».