Читаем Чайковский полностью

Затем были исполнены фортепианные сочинения Петра Ильича. Чаепитие завершило волнующую для Чайковского и Толстого их первую встречу. Но уже через несколько дней композитор писал Льву Николаевичу: «Как я рад, что вечер в Консерватории оставил в Вас хорошее воспоминание! Наши квартетисты в этот вечер играли как никогда. Вы можете из этого факта вывести то заключение, что пара ушей такого великого художника, как Вы, способна воодушевить артиста в сто раз больше, чем десятки тысяч ушей публики.

Вы один из тех писателей, которые заставляют любить не только свои сочинения, но и самих себя. Видно было, что, играя так удивительно хорошо, они старались для очень любимого и дорогого человека. Что касается меня, то я не могу сказать Вам, до чего я был счастлив и горд, видя, что моя музыка могла Вас тронуть и увлечь».

Толстой сразу оценил гигантский творческий потенциал Чайковского и проникся к нему искренним уважением и симпатией. На этом первом свидании, обращаясь к Петру Ильичу, он прямо заявил:

— Я хочу с Вами поближе сойтись, мне хочется с Вами толковать про музыку.

И тут же, после первого рукопожатия, изложил Чайковскому свои музыкальные взгляды, порядком обескуражившие композитора:

— Бетховен бездарен, — заявил он непререкаемо.

«С этого началось, — так вспоминал впоследствии Петр Ильич. — Итак, великий писатель, гениальный сердцевед начал с того, что тоном полнейшей уверенности сказал обидную для музыканта глупость. Что делать в подобных случаях? Спорить! Да я и заспорил, — но разве тут спор мог быть серьезен? Ведь, собственно говоря, я должен был прочесть ему нотацию. Может быть, другой так и сделал бы. Я же только подавлял в себе страдания и продолжал играть комедию, т. е. притворился серьезным и благодушным».

Петр Ильич был прав, сказав: «С этого началось». Каждая новая встреча (а они до конца декабря побывали друг у друга по нескольку раз) не обходилась без спора, где «полем боя» могла стать любая тема их бесед о творчестве. Но были и увлекательные разговоры об искусстве, великой миссии художника и его ответственности перед народом и обществом. Писатель утверждал невозможность творчества без личного отношения творца к предмету создаваемого искусства. Он прямо говорил своему собеседнику:

— Пусть предмет произведения будет самый значительный и новый, пусть мастерство будет самое высшее, но не будет искренней любви художника к своему предмету — и произведение не будет произведением искусства.

Чайковский сразу поддержал эту мысль Толстого, вполне соглашаясь с его мнением. Особенно ему понравилось высказывание Льва Николаевича о том, что «музыка есть стенография чувств». Но вместе с тем Петр Ильич все более сознавал и необходимость контроля над этими чувствами, равно как и над самим творческим процессом создания художественного произведения.

Но в споре о Бетховене, о его значении для музыкального искусства их мнения полностью разошлись. Лев Николаевич отрицательно относился к личности великого немецкого композитора и в разговорах выражал сомнение в его гении. Такие безапелляционные высказывания коробили Чайковского, и он не без основания решил для себя, что «это уже черта, совсем не свойственная великим людям». С присущей ему тактичностью и скромностью Петр Ильич старался если не опровергнуть, то уж, во всяком случае, не согласиться с таким решительным утверждением. Композитор интуитивно понимал, что автора теории «непротивления злу насилием» Бетховен пугал своей могучей духовной силой — самой музыкой, зовущей людей к подвигу, пробуждающей в них героический дух. Это позднее верно почувствовал Ромен Роллан, точно определивший, что не устраивало Толстого в Бетховене: «Его мощь». Далее Роллан находит историческую аналогию: «В этом он похож на Гете: глубоко потрясенный Пятой симфонией, Гете гневно восстал против властного художника, который подчинил его своей воле».

Но если в этом принципиальном споре они не нашли общих точек соприкосновения, то при обсуждении проблемы условности оперного жанра Чайковский в какой-то мере мог понять позицию Толстого и даже в чем-то согласиться с отношением писателя к оперному искусству. Толстой решительно считал театральную музыку несостоятельной в художественном отношении и лишенной жизненного смысла. Как, впрочем, и искусство театра вообще. Он настойчиво советовал Петру Ильичу бросить погоню за театральными успехами. Композитор тут же припомнил, как в романе «Война и мир» его автор заставил «свою героиню недоумевать и страдать от фальшивой условности оперного действия». Объяснение такому мнению Чайковский искал в том, что Толстой, как человек, проводивший долгие годы безвыездно в деревне, «занимаясь исключительно делами семейными, литературой и школьными делами, должен живее другого чувствовать всю фальшивость и лживость оперной формы. Да и я, — рассуждал композитор, — когда пишу оперу, чувствую себя стесненным и несвободным, и мне кажется, что я в самом деле не напишу более никогда оперы».