Читаем Чайковский полностью

В германской столице Петр Ильич бывал и прежде. Он хорошо знал город, посещал его музеи, концертные залы. Именно в этом городе он услышал впервые оперу Вагнера «Тристан и Изольда», с большим удовольствием прослушал свои любимые оперы — «Геновеву» Шумана и «Гамлета» Тома. Вечером в концерте он слушал Реквием Берлиоза, исполненный под управлением польского дирижера Франца Шарвенка. В этот же вечер совершенно неожиданно он, по собственному выражению, «столкнулся нос с носом» с Дезире Арто: она жила теперь в Берлине; покинув сцену, выступала только в концертах и преподавала вокал.

Закончив все формальные переговоры в дирекции Филармонического общества, Петр Ильич выехал в Лейпциг. Именно в этом городе, где он никогда не бывал прежде, и должно было начаться его гастрольное турне — «артистическое странствование по Западной Европе», как он его назвал.

К своему удовольствию, выйдя на перрон лейпцигского вокзала, он увидел встречавших его соотечественников: скрипача А. Д. Бродского, которому посвятил свой Скрипичный концерт, и своего ученика, молодого талантливого пианиста А. И. Зилоти, вскоре получившего приглашение войти в число профессоров Московской консерватории. Вместе с ними приветствовать русского композитора пришел и Мартин Краузе, пианист, авторитетный музыкальный критик лейпцигской газеты «Тагеблатт». В окружении шумной компании Петр Ильич вышел на привокзальную площадь. К его удивлению, в Лейпциге царствовала такая же суровая зима, как в только что покинутом Петербурге. Снег засыпал улицы, пышными шапками лежал на крышах домов, на деревьях. Прямо с вокзала, усевшись в сани, он отправился к Адольфу Давидовичу Бродскому. Здесь царила предпраздничная атмосфера, была наряжена елка — по новому стилю был канун Нового года. Совсем как в России, подумалось ему. Его приветливо встретили милые русские женщины — жена Бродского и его свояченица. Столь же отрадным был и визит на другой день к его бывшему ученику Александру Ильичу Зилоти.

В тот же день состоялись еще две исключительно приятные для Чайковского встречи. Он познакомился с Иоганнесом Брамсом и Эдвардом Григом.

«Явившись в час пополудни к обеду в дом А. Д. Бродского, — вспоминал Петр Ильич, — я услышал звуки фортепьяно, скрипки и виолончели. Это была репетиция к предполагавшемуся на следующий день публичному исполнению нового трио Брамса, причем партию фортепьяно исполнял сам автор. В первый раз в жизни случилось мне тут увидеть знаменитейшего современного немецкого композитора. Брамс человек небольшого роста, очень внушительной полноты и чрезвычайно симпатичной наружности. Его красивая, почти старческая голова напоминает голову благодушного, красивого, немолодого русского священника; характерных черт красивого германца Брамс вовсе не имеет… Какая-то мягкость очертаний, симпатичная округленность линий, довольно длинные и редкие седые волосы, серые добрые глаза, густая с сильной проседью борода — все это скорее напоминает тип чистокровного великоросса… Брамс держит себя чрезвычайно просто, без всякой надменности, нрав его веселый, и несколько часов, проведенных в его обществе, оставили во мне очень приятное воспоминание».

В то время, когда Петр Ильич слушал репетицию Трио Брамса, в комнату вошел другой замечательный музыкант, знакомство с которым скоро превратилось в искреннюю дружбу. Это был «очень маленького роста человек, средних лет, весьма тщедушной комплекции, с плечами очень неравномерной высоты, с высоко взбитыми белокурыми кудрями на голове и очень редкой, почти юношеской бородкой и усами. Черты лица этого человека, наружность которого почему-то сразу привлекла мою симпатию, не имеют ничего особенно выдающегося, ибо их нельзя назвать ни красивыми, ни правильными; зато у него необыкновенно привлекательные средней величины голубые глаза, неотразимо чарующего свойства, напоминающие взгляд невинного прелестного ребенка. Я был до глубины души обрадован, когда по взаимном представлении нас одного другому раскрылось, что носитель этой безотчетно симпатичной для меня внешности оказался музыкантом, глубоко прочувствованные звуки которого давно уже покорили ему мое сердце. То был Эдвард Григ, норвежский композитор, уже лет пятнадцать тому назад приобретший себе значительную популярность и у нас в России, и в странах скандинавских, вместе с Свендсеном, высокочтимый и пользующийся громадной знаменитостью… Григ сумел сразу и навсегда завоевать себе русские сердца. В его музыке, проникнутой чарующей меланхолией, отражающей в себе красоты норвежской природы, то величественно-широкой и грандиозной, то серенькой, скромной, убогой, но для души северянина всегда несказанно чарующей, есть что-то нам близкое, родное, немедленно находящее в нашем сердце горячий, сочувственный отклик…