Читаем Чайковский полностью

«Волнение… Дирижировал хорошо. Успех…» — записал в дневнике Петр Ильич. Вероятно, под впечатлением столь удачного концерта дебютировавший за рубежом в роли дирижера Чайковский сразу не смог оценить все значение этого дня. Выйдя из импозантного здания Гевандхауза, он попал в объятия своих почитателей. Сразу же после концерта Петр Ильич был приглашен на обед к Рейнеке и в кругу его семьи провел очень приятный вечер. Общаться с хозяином дома было легко — он прекрасно владел французским. Чрезвычайно интересны были рассказы Рейнеке о Роберте Шумане, с которым он в молодости был очень близок. Ведь Петр Ильич после Моцарта боготворил музыку Шумана, вспоминал, как в юности играл однажды перед его женой, пианисткой Кларой Шуман, приезжавшей на гастроли в Петербург.

После чествования у К. Рейнеке ему пришлось посетить собрание русских студентов, которые ждали его после триумфального концерта и жаждали поздравить своего знаменитого земляка. И Петр Ильич не смог отказать, ибо сам безмерно тосковал по родине и русским людям. Уже на следующий день после концерта он написал в Москву П. И. Юрген-сону: «Главное, что я чувствую, — это безумная, болезненная, доходящая до отчаяния тоска по отчизне. Только при таких обстоятельствах чувствуешь, до чего любишь родину».

Следующий день принес ему новый успех, хотя на этот раз композитор не был на эстраде с дирижерской палочкой, а присутствовал в числе слушателей на концерте своей музыки.

Это был концерт, организованный в его честь музыкальным обществом имени Листа. Концерт проходил в старом зале Гевандхауза, не столь грандиозном, красивом и изящном, как новый. «Но зато зал этот, и в особенности маленькая артистическая комнатка, находящаяся рядом с ним, имеют интерес святыни немецкого искусства, и благоговейный трепет охватывал меня, — вспоминал Петр Ильич, — когда, сидя в артистической комнатке, я думал, что стены эти так часто видели Мендельсона, Шумана и столько других великих артистов, появлявшихся в течение многих десятков лет на эстраде Гевандхауза». Программа этого утреннего концерта была составлена из его сочинений. В исполнении известного чешского скрипача-виртуоза Карела Галиржа, Александра Ильича Зилоти и виолончелиста Карла Шредера было исполнено Трио, затем прозвучали Первый квартет, сыгранный квартетом Генриха Петри, и фортепианные пьесы.

Петр Ильич знал, что в концертах этого общества исполнялись только произведения Ференца Листа и что программой, составленной из его собственных сочинений, ему оказана небывалая честь. Бурные, восторженные овации сопровождали каждое прозвучавшее произведение. После концерта ему поднесли венок с исключительно лестной для него надписью на ленте: «Гениальному композитору Петру Чайковскому с величайшим почитанием. Правление Общества имени Листа».

После концерта исполнители собрались в доме Зилоти. Беседа о русской музыке, о Глинке, Балакиреве, Римском-Корсакове, Бородине и Глазунове длилась несколько часов. А Галирж сыграл для Петра Ильича его Скрипичный концерт, который с успехом исполнял на концертных эстрадах многих городов Германии. Композитор снова был поражен изумительной красотой тона, виртуозной техникой, страстностью, блеском и силой его игры, что особенно отметил в утреннем концерте.

Оставшись еще на неделю в Лейпциге, Петр Ильич смог познакомиться с многими артистами и с музыкальной жизнью города. Прежде всего его заинтересовала Лейпцигская опера, возглавляемая в ту пору гениальным дирижером Артуром Никишем. Петр Ильич прослушал там своего любимого «Дон Жуана» Моцарта и оперы Вагнера — «Золото Рейна», «Нюрнбергские мейстерзингеры».

Во время исполнения оперы Вагнера под управлением Никита Чайковский невольно сравнивал его манеру дирижирования, его интерпретацию с толкованием вагнеровской музыки другим гениальным музыкантом, Гансом фон Бюловом: «Насколько последний подвижен, беспокоен, эффектен в своих иногда кидающихся в глаза приемах дирижирования, настолько г. Никит изящно-спокоен, скуп на излишние движения, но при этом удивительно властен, силен и полон самообладания. Он не дирижирует, a как будто предается какому-то таинственному волхвованию; его едва замечаешь, он вовсе не старается обратить на себя внимание, а, между тем, чувствуется, что огромный персонал оркестра, как инструмент в руках удивительного мастера, находится в полнейшем и безотчетном распоряжении своего главы. Глава же этот, небольшой, очень бледный молодой человек лет тридцати, с прекрасными лучистыми глазами, обладает, должно быть, в самом деле какой-то волшебной силой, заставляющей оркестр то греметь, как тысяча иерихонских труб, то ворковать, как голубь, то замирать с захватывающей дух таинственностью. И все это делается так, что слушатели не замечают маленького капельмейстера, спокойно царящего над своим рабски послушным ему оркестром».

Теперь, став дирижером, Петр Ильич совсем по-другому слушал и смотрел на стоявших за пультом капельмейстеров, осмысливал их мануальную технику и трактовку музыки, знакомой ему прежде.