Читаем Былые полностью

Его отвели к твердой, но широкой деревянной скамье, где он сел и принялся ждать с тремя другими посетителями. Он пришел слишком рано. Во время ожидания перед ним проходило множество людей. Шуман пытался различить пациентов, посетителей и персонал. Внутри нарастало возбуждение, приводившее к легкой тошноте и противоречивому желанию немедля уйти, пока он еще глубже не погрузился в это странное и противоестественное дело. Уж было показалась заманчивой мысль шмыгнуть обратно на уютную пенсию. Он выкинул ее из головы. Это подвиг, и для него избрали одного только Гектора. Это сделает ему имя и подарит место в истории намного выше понимания Химмельструпа и иже с ним. Быть может, даже получится написать книгу. Он тешился воображаемой славой — столь поздней, столь заслуженной после многих лет работы с недалекими студентами и еще более недалекими коллегами, — когда осознал, что над ним кто-то стоит с улыбкой.

— Профессор Шоумен, — сказал худощавый и высокий мужчина с песочного цвета волосами, приветливо улыбавшийся.

— Да, Шуман, — поправил Гектор.

Сияющая улыбка у высокого тощего англичанина не померкла ни на миг. Он протянул руку, и Гектор оторвался от скамьи. При ближайшем рассмотрении предположил, что доктору около сорока, но сказать точнее было трудно. Гладкое вытянутое лицо и по-мальчишески невинное обаяние говорили о молодости. Но уверенность и манера держать себя склоняли к зрелости.

— Я пришел увидеть пациента 126.

— Да, верно, — сказал врач, словно они говорили о чем-то другом. — Добро пожаловать, профессор Шоумен, все очень рады, что вы проделали столь долгий путь, чтобы проведать нас. Прошу следовать за мной, и я покажу вам сокровища Бетлемской королевской больницы. Меня зовут Николас, — он снова просиял и подождал, пока старик сдвинется с места.

Они миновали высокие двустворчатые двери, ведущие в один из главных коридоров. Николас заглянул в подсобку и поговорил с тремя смотрителями. Один вышел и смерил взглядом крошечного посетителя. Затем кивнул Николасу и сказал что-то, чего Гектор не расслышал. Оба рассмеялись и снова взглянули на гостя. Ему пришлись не по душе их манеры; провожатый напоминал новую породу чересчур уверенных в себе ученых мужей, что столь раздражали его в последние годы. Второй же, очевидно, был мужланом, нанятым скорее поддерживать порядок, чем ухаживать за пациентами. Насмешливые повадки — лишь тонкий слой поверх властной наглости.

Николас снова присоединился к нему, и они продолжили путь в винтовочную перспективу центральной галереи мужского крыла. Казалось, в длину она больше сотни метров, с перекрестком на расстоянии в две трети. Слегка сводчатый потолок был обшит деревом. Поперечные отчеркивания сводов только усиливали ощущение перспективы. Гектора охватило головокружительное ощущение, словно от взгляда в телескоп не с той стороны. Коридор бурлил от украшений и деятельности, не имея ничего общего с новыми представлениями о строгой чистоте, покоряющими немецкие заведения. По левую руку все простенки между высокими арками дверей, ведущих в спальни, заполнялись картинами в рамах и растениями в горшках. Скорость коридора осмеивали шкафы с геологическими курьезами и чучелами птиц. Туда и сюда сновали или стояли в разговорчивых группках десятки пациентов и работников.

— Сюда, профессор, — сказал Николас. — Это галерея Альберта — названа в честь принца-регента, тоже немца.

Гектора не обрадовала эта подробность.

Правую сторону этой бесконечной галереи перемежало множество высоких окон, выходящих на сады. Пока Николас торопился впереди, свет из каждого выделял его задор и спешку. В сиянии одного из них он остановился и обеими руками поторопил Гектора. Весьма и весьма похоже на утомленного отца, мешкающего из-за коротконогих детей. В этом свете он казался отскобленным до блеска и неестественно чистым. Волосы — густыми и волнистыми, челка хлопала по гордому и высокому лбу. Гектора пронзил проблеск зависти. Его волосы никогда не были такими, а пару жидких прядей, что еще осталась, приходилось каждое утро сплетать на лысеющей плеши, укладывая в угрюмой попытке изобразить жизнь. Это не тщеславие, убеждал он себя, лишь желание поддержать то, что раньше всегда было естественным. А этот Николас — вылизан с головы до пят вплоть до миловидности кумира кинокартин. Такая очаровательность беспокоила Гектора. Он встречал ее лишь в опасных или ненадежных людях. Припоминались двое студентов из Гейдельберга. Один — слабый ученик, зато заядлый дуэлянт с весьма невротичными вкусами. Второй же — фанатичный лютеранин, чьи совершенные черты сияли даже через серный цвет лица, вызванный оставленной без внимания аллергией на мыло. Оба — антисемиты.

Николас вышел из-под прямого света в следующую полосу тени между размеренно врезанными окнами и завел разговор с отдельно стоящей особой заполошного вида. И вновь он поманил к себе Гектора, и старик уже потихоньку начинал про себя рычать.

— Профессор Шоумен, это мистер Луис Уэйн[3]. Он хотел бы поговорить с вами одну минуту о кошках.