Пролитое пиво добралось до размокшей горбушки хлеба, а на полу под шаркающими и топочущими ногами похрустывали сахарные кубики.

— Она всегда была к нам добра, — прокашлял отец.

— К тебе — чересчур добра, мерзкая ты свинья! — прокаркала мать.

— Хватит, хватит, — визжала Мета, держа Берндта в красных руках, пока тот внезапно не заткнул свое мокрое от слез лицо большим пальцем.

— Все, довольно. Довольно! — закричал Тадеуш. — Довольно этих глупостей. Снаружи ждет слуга мисс Лор, он услышит все до единого слова. Вам разве не стыдно?

Шум тут же обмяк.

— Теперь лучше вести себя тихо и успокоиться.

Все грозно смотрели в разных направлениях.

— Конечно же надо пригласить дам в гости, и смотрите, чтобы они не слышали ни слова из этих глупостей.

Тадеуш двинулся к двери.

— Я скажу ему, что дамы будут желанными гостьями в любое время. Скажу, что завтра в десять мы все будем ждать.

Все молчали; только медленно разбрелись по своим сварливым местам, пока Тадеуш вышел на улицу.

Он нервно подступился к блестящей машине и постучал в окно. Шофер, потерявшийся в мечтаниях о большом богатстве, вздрогнул, когда к нему поскреблись одинаково искалеченные руки. Опустил защитное стекло на три дюйма и сказал: «Да». Прозвучало это так же, как зашипел бы дым из ушей фрау Муттер.

— Прошу передать добрым дамам, что в нашем доме они всегда желанные гостьи и что мы будем ожидать их завтра в десять часов. Благодарю, сэр.

Стекло поднялось, мотор завелся. Длинная сиреневая машина закачалась и затряслась на бугристой ухабистой дороге. Десять минут на предельной скорости — и он доберется до гаража. Десять минут — и он наконец промоет ее из шланга и дезинфицирует окно.

<p>Глава двенадцатая</p>

Через неделю тело и настроение Сидруса разделились. Верхняя часть и новые ткани на лице и руках переполняли его ошеломительной радостью. Выглядел он как никогда хорошо, но внутренности кричали.

У него отроду не было обычного лица. Сидрус родился в фазу водной луны, и та оставила всем на обозрение свою вялую и кривобокую роспись. Вопроса о его потомстве не стояло никогда. Отец четко дал понять, что нерушимость родословной и хранение пыла к истинной духовной доктрине ложатся на плечи его брата, родившегося сильным и красивым. Сидрусу сужден путь защитника. Он будет твердо хранить древнее и новое знание. Будет окормлять прирастающей мудростью брата и его отпрысков. Таков его путь. Таким был всегда.

Но из старой мертвой луны выросло новое лицо. Выросло, превзойдя самые смелые ожидания. Кожа полностью исцелилась, ткани под ней упруго натянулись, придав ему совсем другой и более точеный облик. Руки тоже стали сильнее, избавились от боли вечного шелушения. Даже культи выглядели так, словно силятся пустить отростки новых пальцев. До чего дойдет дальше? Он становился чем-то — кем-то другим. Над грудью просияло яркое солнце. Ниже все было темно и тяготилось постоянной болью. В растянувшемся брюхе засело пушечное ядро маеты. Оно стонало, поддергивалось и без конца ныло. Чудовищная гравитация держала его на одних и тех же нескольких пядях земли. Он не смел выходить из дома; усилия на то, чтобы носить живот, держали на привязи в крошечном пятачке неуюта. Перепады настроения стали лютыми и угнетающими. Он срывался на Уголька, подносившего сахарную воду — единственное питание Сидруса. Он дразнил, оскорблял и проклинал древнее создание, и между тем просил советов и благодарил за исцеление. Заодно этот исковерканный узел противоречия выжимал новые вопросы, о которых тревожился долгими мучительными днями.

— Значит, тебе стало лучше, когда я нашел те ошметки другого вида? Не человеческие, как вот эти, — он показал на свою ранимую округлость живота. — Эти другие — ты и все остальные, — сколько вы там уже лежите?

— Мне трудно тебе ответить. Чтобы растолковать, мне нужно больше питания.

— Что, больше даже ошметков той чухлой коры, шкуры или из чего ты там сделан?

— Да, но еще мне нужны путешествия внутри людей. Обитать в них, учиться толковать.

— Что-то мне это не нравится. Если я решу, что ты вокруг меня вынюхиваешь, воруешь из меня, я тебя выпру из дома и втопчу обратно в трясину.

— Не тревожься, в тебе нет ничего, что мне бы пригодилось. Я благодарен за прибежище и «ошметки».

— Тогда на что тебе внутренности людей?

— Чтобы найти сходство, близость, чтобы растянуться и стать ее подобием. Если я научусь форме их внутренней речи, то смогу скопировать ее в свое становление.

— То есть жрать ты их не собираешься?

— Не в физическом смысле.

— Когда мне полегчает, я принесу тебе побольше, и ты расскажешь мне еще.

— Да, конечно, хозяин, но я надеюсь поправиться, чтобы снова пойти в мир.

— Что? — хмыкнул Сидрус. — Никуда ты не денешься, покуда я не скажу.

Из угла комнаты, где сидел Уголек, последовало тяжелое молчание.

— Ты мой — я тебя нашел, раскопал, снова помог задышать. Мог бы сослать тебя вместе с остальными под нож в Германию. Но нет, я тебя принял, и теперь ты служишь мне.

— Они не мертвы, — сказал Уголек.

— Кто?

— Другие, те, кого ты отослал.

— О, еще как мертвы. Порезаны на кусочки, плавают в банках с ярлыками.