Читаем Бледный король полностью

Между тем я сидел, понятно, уставший и дезориентированный, а еще раздерганный (что сегодня назвали бы «стрессовал») и голодный, и чуть больше чем раздраженный, на недавно освободившемся [143] стуле из ПВХ в главной приемной, с чемоданами под ногами и дипломатом, прижатым так, чтобы, если повезет, скрыть промокший левый бок пиджака, под прямым обзором со стойки ужасающей секретарши/рецепционистки ЗДОКа миссис Слоупер, в тот первый день удостоившей меня тем же взглядом нелюбопытной неприязни, каким будет встречать и все следующие тринадцать месяцев, и носившей (это я хорошо запомнил) этакий лавандоватый брючный костюм, на фоне которого переизбыток румян и сурьмы выглядели еще аляповатее. Она была где-то лет пятидесяти, очень худая и жилистая, с такой же асимметричной прической ульем, что и у двух моих разных пожилых родственниц, и накрасилась, как забальзамированный клоун, – что-то родом из кошмаров. (А лицо у нее словно держалось на месте булавками.) Несколько раз, когда в массе работников возникала мало-мальская щель, мы с секретаршей переглядывались с обоюдными ненавистью и отвращением. Один раз она даже, возможно, оскалила зубы [144]. Несколько работников, сидевших и стоявших по всей комнате и в сопряженных коридорах, либо читали дела, либо заполняли формы – предположительно, по работе, – но большинство таращились в пустоту с отсутствующим видом или вели блуждающие бессвязные рабочие разговоры из тех (как я узнал), что не имеют ни начала, ни конца. Я чувствовал, как отдается пульс в двух-трех пемфигоидных прыщах на краю подбородка, а это предвещало, что они вырастут совсем нехорошими. На краю стойки кошмарной секретарши стояла картинка в рамочке на тему работы – грубоватая карикатура сердитого лица с подписью «У меня остался один нерв… И ТЫ НА НЕГО ДЕЙСТВУЕШЬ!», такую ставили и некоторые в администрации старшей школы Фило, ожидая всеобщего восхищения их остроумием.

Получается, мне платили за то, чтобы я сидел и читал безвкусную книжку по селф-хелпу – по контракту мой период занятости уже начался в полдень, – пока другой человек, тоже на зарплате, стоял в длинной очереди точно таких же людей на зарплате, лишь бы узнать, что со мной делать: все это выглядело ужасно расточительно и некомпетентно, яркой иллюстрацией мнения определенных членов моей семьи, что правительство, правительственная бюрократия и правительственное законодательство – это самый расточительный, дурацкий и антиамериканский способ делать что угодно, от законодательства до быстрорастворимого кофе и фторирования воды [145]. В то же время не отпускала тревога, что задержка и путаница означают размышления Службы, не отбраковать ли и не выкинуть ли меня на основании каких-то искаженных записей о предположительно неподобающем поведении в элитном колледже, где я взял академ, – будь то с сиренами или без. Как знает каждый американец, презрение и тревоги легко могут сосуществовать в человеческом сердце. Мысль, что люди испытывают всего одну основную эмоцию за раз, – очередная уловка мемуаров.

Короче говоря, казалось, я просидел в главной приемной очень долго и со всякими разными мимолетными, фрагментарными впечатлениями и реакциями, из которых здесь приведу только несколько примеров. Я помню, как один мужчина средних лет, сидевший рядом, сказал «Охолони, малой» другому взрослому мужчине наискосок от меня, с другой стороны проема в один из коридоров из приемной, но, когда я оторвался от книги, оба таращились прямо перед собой – без выражения, без признаков, что кому-то надо хоть в каком-то вообразимом смысле «охолонуть». Из одного радиального коридора в углу приемной в другой коридор прошла как минимум одна красивая девушка, чьи кремовую бледность и волосы цвета вишневого дерева, стянутые в узел магазинным бантом, я заметил краем глаза, но, повернувшись, увидел только спину (т. е. девушки), исчезающую в коридоре. Должен признаться, сам не знаю, насколько стоит углубляться в детали или как удержаться от своего знания помещения и различных работников, обретенного позже. Говорить правду, понятное дело, намного каверзнее, чем кажется большинству обычных людей. Помню, в одной из мусорных корзин приемной лежала пустая банка «Несбитта», и я истолковал ее как признак того, что среди торговых автоматов РИЦа может быть и несбиттовский. Как во всех многолюдных помещениях в летнее время, здесь было жарко и душно. От моего пиджака пахло не только моим потом; широкие лацканы уже слегка загибались на кончиках.