Читаем Бледный король полностью

…но я не мог понять, искренний это спор или просто циничные студенческие приколы, чтобы провести время. Сперва не верилось, будто второй правда не понимает, что возражениями о непонимании своей непонятливости только подтверждают слова коллеги, обвинявшего его в непонятливости. Другими словами, я не знал, смеяться или нет. Я дошел до «¶» в книге, где недвусмысленно рекомендовался громкий смех над шуткой в группе как более-менее автоматический способ показать или запросить принадлежность к этой группе, по крайней мере в разговоре; это положение грубо иллюстрировала карикатурка, на которой человек стоял чуть в стороне от группы смеющихся людей на коктейльной вечеринке или приеме (у всех были то ли маленькие снифтеры, то ли плохо нарисованные бокалы мартини). Впрочем, хренагели не обернулись и даже не отреагировали на мой смех – явно достаточно громкий, чтобы пробиться через фоновый шум. Главное вот что: продолжение линии обзора поверх плеча хренагеля, отрицавшего свою непонятливость, пока я более-менее притворялся, будто смотрю мимо них на что-то другое, как человек, чьим попыткам установить зрительный контакт или какую-то близость наотрез отказали, и открыло секундный вид непосредственно на кабинет ЗДОКа, где стол был пустым, но сам кабинет – нет, поскольку там некий мужчина сидел на корточках перед стулом, где ссутулился другой мужчина [151], спрятав лицо в ладонях. Его [152] поза в сочетании с тем, как ходили вверх-вниз плечи пиджака, четко давали понять, что он плачет. Больше никто в толпе или в очередях, уже протянувшихся из трех узких коридоров [153] в приемную, как будто не замечал разыгрывавшейся сцены или даже самого факта приоткрытой двери в кабинет. Плачущий сидел ко мне спиной, по большей части [154], но у присевшего перед ним мужчины, который положил ему руку на плечо и что-то говорил, очевидно, нестрогим тоном, было широкое, рыхлое и то ли раскрасневшееся, то ли от природы розоватое лоснящееся лицо с (как мне показалось) неуместными бачками, – слегка устаревшее лицо, на котором, когда он встретился со мной глазами (из-за любопытства я забыл, что линии обзора по определению двусторонние) в тот же самый миг, когда ненавистная секретарша, все еще говорившая по телефону, заметила, что я глазею мимо нее и потянулась, даже не глядя на положение ручки, чтобы захлопнуть дверь с красноречивым стуком, возникло (на лице администратора, т. е. мистера Стецика) невольное выражение сострадания и сочувствия, почти тронувшее своей спонтанностью и беззастенчивой искренностью, к чему, как уже пояснялось выше, я был совершенно непривычен и понятия не имел о собственной реакции на это в миг крайне заряженного зрительного контакта перед тем, как его изменившееся лицо сменилось матовым стеклом двери, а мои глаза снова быстро нырнули к книге. До сих пор моя кожа ни разу не вызывала такого отклика, ни разу, и именно это выражение на мягком бюрократическом лице находилось перед моим мысленным взором во тьме электрощитовой подсобки, когда лоб Иранского Кризиса двенадцать раз подряд быстро столкнулся с моим животом и отстранился на расстояние для приема, и оно показалось – в этот заряженный миг – куда больше, чем могло быть на самом деле, с точки зрения реализма.