Читаем Блабериды полностью

Это его расстроило. Он заподозрил во мне самозванца и дважды назвал «Дирижабль» газетой. С интернетом он был на «вы» и не скрывал этого. Идея обратиться в СМИ наверняка принадлежала кому-то из его советчиков, может быть, юристу, и мы оба не вполне понимали, зачем сидим в этой духоте между баллонами с углекислотой.

Я попытался подвести его к рассказу о конфликте с бывшим партнером, и вдруг выяснилось, что конфликта нет, а если и есть, шеф не намерен никого обвинять и раздувать историю. Он говорил с обидой в голосе, будто я пытался стравить его с бывшим коллегой.

Я спросил, чего же он тогда ждёт от редакции? Он оживился и заявил, что у них было три мастерских, одна из которых перешла бывшему партнеру. Работает тот якобы безобразно, но под похожей вывеской, отчего люди переносят негатив на прочие две мастерские. В статье он хотел рассказать, как его экс-напарник со своей «марамойской конторой» портят имидж всех мастерских, две из которых работают «на зависть многим».

— Эммм… — я остановил его тираду. — Это уже, скорее, рекламная статья.

Его задела моя прямота и корыстность. Он потащил меня в цех и стал показывать итальянское оборудование, которого, по его словам, нет ни в одной другой мастерской города.

— Вот окрасочная камера, — показывал он комнату, вход в которую был закрыт толстым полиэтиленом. — Не китайщина, нормальная камера, сотню тысяч баксов стоит. Специалист поймёт. Очень хорошая камера. Всё по технологии.

Он принялся рассказывать про какую-то тётку на Volvo, называя её дурой и блондинкой, которая царапает машину раз в месяц, чинит у него и бесстрашно царапает снова.

Он показал мне итальянский стенд для вытяжки кузовов — грязный подъёмник с парой гидравлических лап и ржавыми цепями на них.

Мастерская была почти пустой. Лишь в дальнем углу стоял битый автомобиль, с которого усердный мастер срезал лишнее.

Чувствуя, что аргументы меня не убеждают, шеф вдруг спросил, сколько стоит реклама, и когда я назвал сумму, ответил быстро, словно готовил ответ заранее: «Ну это нормально».

— А о чём будет статья? — спросил он.

Я ответил, что можно написать про итальянское оборудование и лояльных клиентов и так далее. Он охотно закивал, а потом вдруг снова убежал куда-то через весь цех, оставив меня с помощницей. Та жевала жвачку и закатывала глаза, намекая на то, как её достал шеф. Помощница то и дело поглаживала экран, набивала ноготком ответы и незаметно улыбалась. Мы обменялись контактами на случай, если шеф всё же решит размещать рекламу.

Я вышел из пахнущего ацетоном цеха на свежий воздух и с облегчением подумал, что никакой рекламы не будет.

Оглядевшись, я подошёл к оранжевому автомобилю, приподнял край брезента и заглянул внутрь. Передняя часть машины была основательно разбита и напоминала смятый окурок. Стекол не было, крыша вминалась внутрь, как гамак. Скоро я понял, что у Саввы был какой-то «Форд», а эта машина напоминает «Тойоту».

Всё же внутри меня осела неприятная оранжевая тина.

* * *

По пути в редакцию я заехал в свою родную квартиру пообедать. Изредка я навещал её, чтобы проверить, нет ли следов затопления.

В старой квартире всегда был сумрак. Может быть, тополя под окнами разрослись или я просто привык к прозрачности современных домов. Квартира находилась на четвертом этаже, но мне всегда казалось, что я захожу в подвал.

Было душно и пахло как в детстве: книгами. Запах настоялся, отяжелел и лёг на пол, поднимаясь вихрями из-под моих ног, словно бесясь от моего появления. Запах был узнаваем, но порождал не воспоминания детства, а ощущение мучительного сна.

Я открыл форточку, усыпав всё старой краски. Потом проверил трубы на кухне и в туалете. Одна была мокрой от конденсата.

Квартира давила меня теснотой. Раньше она казалась просторной, живой, полной загадок и потайных уголков. Я бегал по ней с игрушечной саблей и прятался в пещере платяного шкафа.

Теперь квартира съёжилась и метила острыми углами в самые болезненные точки. Она мстила за моё предательство.

Я поставил чайник на газовую конфорку, с трудом зажёг её, достал из неприкосновенного запаса консерву и пакет быстрорастворимой лапши. Чайник долго выходил из спячки и кряхтел, я проверил его носик-свисток, ушёл в комнату матери и достал альбом с фотографиями. Диван разъехался подо мной, как плохо установленная раскладушка, плюнув облачком пыли.

Я вынул из альбома пачку фотографий, зажатых между страницами. Мы с отецом стоим на берегу речки с длинными удочками. Речка впадает в море. У отца сожжены плечи. Я щурюсь от солнца и похож на монгола. Где-то около Сочи.

Мы с мамой сидим на синей карусели в виде ракеты. Мне года четыре. Может быть, это городской парк. Я смотрю, наверное, на киоск с мороженым или на другого мальчугана и его радиоуправляемую машинку.

Мой выпускной класс перед последним звонком. Апрель 2006 года. Лицо моё в тот день горело от неудачного бритья. Костюм висел, как на бревне.