Читаем Блабериды полностью

Внутри натянулась струна, но мгновенного страха не возникло. Звонок капитана была даже забавным. Он доказывал, что я копаю в нужном направлении. Что Гриша — крот. И ставку надо делать на Алика.

И ещё: нужно быть осторожнее.

Но эйфория была лишь коротким промежутком между вспышкой и приходом взрывной волны.

Я сел за компьютер, положил руки на клавиатуру, но мысли были далеко. Знает ли капитан Скрипка о вылазке к «Заре»? Стукнул ли ему кто-то из чиновников, которым я направлял запросы? Имеет ли он доступ в мой компьютер?

Я представил наш будущий разговор. Что, в конце концов, я нарушаю? Я беру информацию из открытых источников. Я не скрываю работу над статьей. Не занимаюсь прослушкой. Не вторгаюсь на закрытые территории.

Моим самым большим грехом остается неподчинение главному редактору, что вряд ли подрывает «конституционные ценности граждан РФ».

Первую волну паралича мне удалось отбить. Произошедшее вновь показалось мне забавной подробностью, которая придаёт моей статье особую ценность.

Я снова попытался заняться дамой с Рамштайном, но дама не отвечала, журналистский азарт не приходил, а звонить психологам было поздно.

Я ушёл домой, весь вечер был весел и болтлив, а к ночи дал себе зарок не бросать историю с «Зарёй».

* * *

Ранним утром офис был тихим и пустым. Не гудел даже кондиционер. Я прибрал на столе, сел перед компьютером, поставил чашку кофе слева и открыл чистый документ. Меня охватило чувство, близкое к религиозному восторгу от осознания собственной полноты. Документ светился, как ослепительная взлётная полоса.

Я посидел некоторое время, но мысли не шли. Свернув документ, я занялся уборкой файлов на рабочем столе и в папке «Данные», сортируя их и отправляя ненужное в папку с названием «Трэш». Потом проверил ленту новостей в соцсетях.

Половина ленты была посвящена взрыву дома. Каждый старался выразить сожаление или негодование. Кто-то изобличал власти, не способные ни предотвратить трагедию, ни справиться с её последствиями. Кто-то публиковал обширные рассуждения об истинных причинах случившегося. Большой популярностью пользовался пост, автор которого был знаком с неким сотрудником газовой службы и пересказывал его веское мнение, что взрывы были, есть и будут происходить, потому что никто ни черта не смыслит в этом вопросе. Звучали призывы срочно заменить все газовые плиты электрическими или хотя бы оснастить их газоанализаторами, а попутно снести к чертовой матери эту власть.

Одна знакомая из Москвы написала:

«Однажды встретилась со своим бывшим парнем в аэропорту. Рейс задержали, деваться было некуда, летела с подругой, просидели втроём в зале ожидания всю ночь, говорили о разном. Когда объявили посадку на рейс, встали, разошлись и больше не виделись. Не жалейте о прошлом #бывшие».

Местный драматург по фамилии Хрусталёв разбавил ленту рвущим душу постом о книге, оставленной кем-то на парковой скамейке. Зарисовка собрала полсотни плачущих лайков и напомнила стихотворение «уронили мишку на пол». Умирание книги Хрусталёв описал детально. Ветер приподнимал её обложку, словно хотел стать последним читателем. Наползала зловещая тень. Люди равнодушно капали мороженым. Кто-то сдвинул книгу на самый край скамейки. Пошёл отвесный ливень с градом. Книгу намочило и покоробило. Капли сохли как слезы. Уборщик смёл её в пластиковый пакет. Книга, фантазировал автор, оказалась на городской свалке и там медленно чернела, сливаясь с горами мусора.

Комментаторы хвалили Хрусталёва за наблюдательность, слог и неравнодушие. Они разглядели в случившемся не просто трагедию маленькой книги, но трагедию целого поколения.

«А что за книга-то?», — спросили Хрусталёва.

«Женский детектив, — ответил тот. — Но это не важно».

Дискуссия свернула в шутливое русло, что оскорбило Хрусталёва, который непреклонно отстаивал право любой книги на жизнь.

«Частички души автора», — написал он.

«Что же ты сам её не подобрал?», — спросили его.

Хрусталёв не ответил. Циничность людей угнетала его стареющее сердце.

Я вернулся к статье. Обычно, если у меня не получается сделать лидер-абзац лаконичным, я просто пишу что попало, а когда статья наполовину готова, возвращаюсь и убираю первый абзац или два.

Я пытался начать с описания филинского кладбища, могилы которого изъели березовую рощу. Получалось плаксиво. Мне не хотелось писать одну из тех историй, где всё изначально не очень, потом ещё хуже, а в конце совсем плохо.

Образ двух бледных близняшек стоял у меня перед глазами, но стоило перенести его на бледный лист, как получалась пародия на кубриковское «Сияние». И почему это именно близняшки — вот были бы близнецы, и никто бы не обвинил в плагиате. А если поставить близнецов на правах творческого вымысла? Чушь.

Я пробовал начать со статистики, но цифры перегружали первый абзац и вообще мало о чём говорили. Прямая речь филинцев в моём исполнении казалась авторской выдумкой. Я хорошо помнил их протяжную, пульсирующую речь, но не мог передать всех ревербераций. Речь получалась сухой и скучной: жил, жил да помер.