Читаем Блабериды полностью

Чахлое дерево у дороги пожелтело редкими листьями, словно на ветки приземлилась стая канареек. Некоторое время я смотрел на дерево, загадав желание, которое не мог сформулировать. Одна из канареек спорхнула и полетела вдоль дороги, кувыркаясь как спортивный самолёт. Теперь сбудется.

Армия дорожников на проспекте раскатывала, а может быть, растаптывала свежий асфальт. Он дымился и пах жвачкой из битума. Рабочие переругивались на своём наречии.

Я шёл через знакомые районы. Иногда по-привычке я замечал что-то особенное, из чего можно состряпать статью, замечал потайную стройку, небрежный каскад объявлений, разбитую дорогу. Скоро я перестал замечать даже это.

В промзоне пришлось двигаться по краю проезжей части. Грузовики забирались в гору с воем, сплёвывая чёрный дым. Пахло железной дорогой.

На светофоре водитель МАЗа крикнул через окно:

— Э-э, подвезти?

Я помотал головой и поблагодарил жестом. Он решил, что я глухонемой.

У границы города я сделал привал. Усталости не было. Мне просто хотелось зафиксировать момент.

Мимо вывески с перечеркнутым названием города неслись автомобили; их поток уплотнялся под опорами железнодорожного моста, которые напоминали зубья гигантской расчёски. Она разбирала поток на три ровные струи, которые сразу после моста смешивались с ещё большим остервенением.

Когда-то также мчался и я, всё время отставая на шаг. Сейчас я казался неподвижным и всё же успевал. Я съел банку паштета, который по консистенции напоминал гуталин, и пошагал дальше.

Возле закрытого поста ГИБДД стало натирать ногу. Сев на ступеньки будки с заваренными окнами, я сменил ботинки на купленные сапоги. При ходьбе они приятно хлопали и не давали ногам потеть.

К вечеру я достиг посёлка Шумки и прошёл по его главной улице, ужасно пёстрой от вывесок. У посёлка была необычная архитектура: панельные трёхэтажки выглядели низкорослыми, словно их плющили из нормальных домов. Окна казались прищуренными, подъездные двери сутулыми, как и сами жители. Шумки нагоняли тоску, словно новое время оставило оставило здесь лишь шлейф рекламных конфетти и ничего больше. Я передумал искать ночёвку здесь.

Границу Шумок я миновал уже в темноте. Бродячий пёс увязался за мной, редко гавкая вопросом, не готов ли я взять его в попутчики. Его лай нехотя поддерживали дворовые собаки. Скоро пёс разочаровался во мне и отстал.

Я свернул с дороги и нашёл за березовой рощей место, которое выглядело подходящим для ночлега. Что я понимал в местах для ночлега? Ничего. Я просто нашёл место, где трава казалась не такой пыльной.

Я бросил рюкзак у поваленной берёзы и уселся на трухлявый ствол. Словно дождавшись момента, ноги так резко загудели от усталости, что я еле вытерпел первый спазм.

Спальник лёг поверх колючей травы. Он был толстым, уютным и пах, как новый автомобиль. Спать не хотелось.

С дороги доносилось гудение машин. Некоторые зачем-то останавливались, я слышал хлопанье дверей, голоса, какой-то шум. Это нервировало.

После заката воздух резко остыл. Ледяные паутины осаждались на лице. Я сидел на бревне и точно плыл на нём, с трудом удерживая равновесие. В своей яркой куртке я привлекал внимание.

Меня охватил паралич воли: нужно было шевелиться и что-то делать, но я не мог даже пошевелиться. Было слишком шумно и холодно, чтобы спать. О чём я вообще думал?

Я и не думал. Разве не в этом был весь смысл — не думать. А бездумье требует навыка. Нужно было взять коврик-пенку, палатку, термос… Я бы многое отдал сейчас за стакан горячего чая или просто кипятка.

Меня искушали простые мысли: выйти на дорогу, поймать машину, через полчаса быть дома. Там, где сидит на гарнитуре строгий Вантуз, где Васька собирает на полу вертолёт, где ждёт Оля и кряхтит закипающий чайник.

Мысль о дезертирстве вызревала без моего участия. С закатом зрение стало другим; теперь я видел лишь холодную, враждебную среду, которая подступала со всех сторон и готова была убить меня без какой-либо враждебности, подчиняясь лишь своей внутренней дисциплине.

Нет никакой легкости мысли; мы живет в физическом мире, где легко замерзнуть и страшно умереть. В мире, который не терпит фантазёров. Этот мир учит, что спать в конце октября прямо на земле — самоубийство, медленное и изощренное.

Решение было принято. Я возвращаюсь. Я тянул время, словно бы каждая минута на бревне увеличивала степень моего героизма. Словно бы Оля сидела где-то с секундомером и проверяла меня на чистоту помыслов. Словно лишние двадцать минут что-то решали.

Я открыл банку паштета и стал ковырять его тонкими хлебцами. Вода в бутылке была ледяной. Я глотал с трудом, будто ел неспелую хурму.

Скоро наступила сонливость и темнота перестала казаться отвратительной. Скинув сапоги, я осторожно забрался в спальник, разминая телом траву, которая кололась даже через толщу мешка.

Лежать было почти удобно. От дыхания обмерзал нос, и я зарыл его в пахучую ткань.