Читаем Блабериды полностью

Почему страшно наедине с темнотой? Нет, страшна не темнота — вакуум. Не вакуум вокруг меня, потому что вокруг меня есть движение и холод. Страшен вакуум, который наступает в голове. Этот вакуум скоро начнёт заполняться. Придёт не только то, чего ты ищешь. Придёт и всё другое, от чего ты бежишь. Если открываешь двери дома, придут гости званые и все остальные. Выбора нет. Нужно принять их всех.

Я застегнул поплотнее мешок и превратился в личинку. Эта мысль неожиданно избавила меня от ощущения человеческого тела и страза. Дыхание стало мелким и ровным. Скоро я уснул.

* * *

Проснувшись, я подумал, что нахожусь в коме. Сознание возвращалось медленно. В голове ещё плескался неглубокий сон. Тело казалось мёртвым, точнее, окоченевшим. Разум плавал в его тверди, точно куриный желток. Я пошевелился, и движение отозвалось целым каскадом ощущений, будто через меня пропустили ток. Плечи казались затекли, кололо ноги, тело было чужим и очень тяжелым.

Я медленно разминался. Почему нет дрожи? Слишком сильно замерз. Охладился так, что перестал стареть.

Когда мне удалось выбраться из мешка и ледяной воздух хлынул под куртку, дрожь пришла взрывом. Меня крупно било, и я долго не мог избавиться от чувства, будто внутри скачет на одной ноге белка. Я стал прыгать на мешке, размахивать руками, приседать, и мало-помалу ледяной каркас внутри меня дал трещины.

Холод был мучителен. Я пытался представить, что пью горячий чай, но мне чудилось, что он замерзает у меня в гортани.

На часах было полчетвертого утра. Над верхушками берез светился слабый туман. Ноги отмокли. Сапоги тоже казались влажными и ледяными.

Остро хотелось горячего кофе или чаю; чего угодно горячего. Холодные лезвия касались поясницы и шеи, словно выискивали место для прокола.

Я быстро собрал вещи и зашагал, греясь лишь мыслью, что раз мне всё-таки удалось завести организм, значит, я не умру. Меня ещё одолевала дрожь, но постепенно к ней стала примешиваться ничем не оправданная радость, будто меня трясёт не холод, а какое-то предвкушение.

Около часа я шёл в утреннем тумане по сопливой траве и скоро выбрался к дороге. Мутный свет размазывал сине-белые огни заправки. Я побежал к ней.

Сонная продавщица с отпечатком сна на щеке выдала мне кофе и шоколад, и не показала своего раздражения ничем, кроме сухости, с которой произнесла обязательную фразу:

— Ждем вас ещё.

Она не ждала. Она надеялась, что я скорее уйду и она сможет поспать, но я сбросил рюкзак и устроился в углу, чем вынудил её вернуться за стойку, перебирая какую-то мелочь на витрине.

Горячий кофе посеял во мне росток тепла, который пополз по всему телу длинной лозой. Сначала я чувствовал только обожжённый пищевод, потом стали гнуться пальцы и потеплело в ногах, а потом в груди так сильно заработал теплогенератор, что меня прошиб пот. В помещении заправки оказалось очень душно, и меня потянуло на свежий воздух.

Перед выходом я поблагодарил продавщицу, но она пряталась за кассой, как в окопе. Может быть, она уже спала.

Настроение моё резко улучшилось. Путь большей частью шёл через лохматые дикие поля, и когда посветлело, я разглядел за ними березовые рощи, которые напоминали перепачканный известкой забор. Скоро небо посветлело и стало почти сиреневым; точнее, оно было цвета воды, в которой помыли акварельную кисточку синего цвета, а потом добавили все остальные.

В семь утра стало почти светло. Сначала я ориентировался по линии электропередач, потом по солнцу, которое выедало на небе бело-розовое пятно.

Иногда я заходил в бассейны тёплого воздуха, но их касания растворяли порывы ветра. В низинах воздух был почти морозным. Руки покраснели от холода.

Остов гусеничного трактора врос в землю жёлто-рыжим боком. Встречались острые арматуры и слабые колеи, натоптанные ещё летом легковушками рыбаков.

Скоро я вышел к реке. Это стало неожиданностью. Я не помнил реки в этом месте или не обращал на неё внимание на карте. Я направился вдоль берега в сторону светлого пятна, которое никак не могло оформиться в солнечный диск.

Километра через полтора я вышел к небольшому железному мосту, и от него снова взял курс на север.

Вчерашний день обесценился, как трамвайный билет, который находишь в кармане через месяц после поездки. Я стал независим от вчера, от позавчера и от всей прошлой жизни. В свободе нет никакого подвига. Свобода — это антиподвиг. Это возврат к состоянию, которое требует лишь не мешать ему. Свободу может рвать прямо с поля, потому что свобода — самый дикорастущий сорняк. Её так много, что людям пришлось изобрести целую цивилизацию, чтобы защититься от свободы.

Человек редко хочет свободы. Чаще стремится к вседозволенности, а она предполагает наличие тех, кто может дозволять или не дозволять. Свобода другая: она не спрашивает разрешения и не даёт гарантий.