Читаем Блабериды полностью

С Фёдором, как его предложил называть тесть, мы встретились в полупустом кафе, половину которого отгородили ширмами для поминок. Фёдору было лет шестьдесят. Своё настоящее имя он так и не назвал, как не назвал и никого из действующих лиц, о которых говорил с прямодушием и таким обаянием, что это невольно передалось в текст.

Я не понял, для чего Хватскому понадобилось организовывать встречу. Это было что-то личное, скрытое от моих глаз.

Само интервью удалось: оно перекрыло рекорд посещаемости сайта и породило невероятную по накалу дискуссию. Половина воинствующих комментаторов восторгалось мудростью перерождённого вора и называла его чуть ли не последним настоящим мужиком на Руси. Вторая половина считала его престарелым дегенератом и упрекала в бахвальстве вещами, о которых принято молчать.

Алик был в восторге. Мне выписали премию, которую мы с тестем пропили за здоровье как бы Фёдора.

Я не считал интервью сложным: за меня всё сделал герой. Требовалось лишь тщательная расшифровка стенограммы и сохранение характерных лексических оборотов. Но Алика оно зацепило, вероятно, тоской по временам, в которых сам Алик пожить не успел, но которые ходили тенями по огромному дому Ветлугина-старшего, ныне благообразного старика, а двадцать пять лет назад — одно из анонимных героев рассказа Фёдора.

Алик так восхищался материалом и мной лично, что Гриша вынужден был занять одобрительную позицию и отметил, что автор передал не столько биографию героя (сомнительную с Гришиной точки зрения), сколько уникальный образ мысли.

— Блин, нам нужно пять таких материалов в месяц! — кричал Алик на планерке, вклиниваясь в Гришины рассуждения. — Найдите хирурга, который сел за смерть пациента. Найдите мента, который казнил заключенных. Делайте анонимные интервью. Пусть исповедуется. Ищите, ищите! Вот Макс нашёл, сделал, и посмотрите, какой эффект. Это же материал года. Молодец! Не прикопаешься! Молодец!

Борис пытался развивать мысль, что этот якобы вор, скорее всего, никакой не вор, а самозванец, и с его, Бориной, точки зрения, настоящего вора за такое интервью утопили бы в пруду. Алик посмотрел на Борю с таким выражением, что тот замолчал и стал бледный, словно в пруду утопили его.

Я так и не понял, спасло ли меня от увольнения это интервью или вопрос в принципе так не стоял.

* * *

После вылазки на «Зарю» меня душил ужас. Боясь выдать себя, я стал тих, скромен и внимателен к семье. Оля заподозрила меня в измене.

— Ты какой-то странный, — щурилась она довольно из-за букета хризантем, которые я подарил ей просто так. — Нашкодил что ли?

Внутри меня росла пустота.

Иногда я завидовал людям, которые жили своими жизнями и могли расстраиваться из-за пустяков. Меня уже ничто не расстраивало. Что бы ни происходило, отчаяние внутри меня всасывало любые расстройства, как чёрная дыра.

Может быть, для окружающих эти метаморфозы казались чем-то вроде взросления. Я стал реже спорить на работе и почти безропотно выполнял поручения Гриши или Алика. Если прежде я иногда проявлял инициативу в семейной жизни, то теперь полностью доверился Олиным замыслам, которых было немало. Мы сделали ремонт в спальне, и я два дня просидел в соседней комнате с планшетом, присматривая за рабочими.

Мысль о радиоактивном облучении не давала покоя. Я убеждал себя, что ни Скрипка, ни сотрудники «Зари» не носили костюмов химзащиты и вообще не выглядели напуганными. Но они могли просто знать опасные места, а пруд почти наверняка был одним из них. Хотя если бы пруд был радиоактивен, его бы огородили или пометили табличками. Но что мешало им огородить лужу у внешнего периметра «Зари», где звенело на 30 000 мкР/час?

Как-то вечером я обнаружил уплотнение на икроножной мышце, небольшую опухоль, которую было видно под определенным углом. На ощупь она походила на куриное яйцо, которое перекатывалось внутри мышцы.

Неделю я собирался с духом, потом психанул и записался к онкологу. Я мог попросить Олю и обратиться в их медцентр, но мысль о собственной глупости, которая могла привести к возникновению опухоли, вызывала во мне такой стыд, что я записался в самую дальнюю от нас клинику.

Чем ближе был час приема, тем тревожнее становилось настроение. Я представлял врача, который говорит обнадёживающие фразы с безнадёжным лицом. Я представлял и другого врача, который кричит «Вы с ума сошли!» и требует немедленной операции.

Онколог оказался молодым, уставшим и нетерпеливым. С порога он спросил с лёгкой издевкой:

— Родинка или опухоль?

— Опухоль какая-то. Вот тут, — показал я, стаскивая брюки.

Он принялся прощупывать уплотнение рукой и делал это бесконечно долго. Наконец он сказал:

— Жировик. Липома.

Он принялся рассказывать байки, как к нему толпами ходят люди с ангинами и папилломами, настаивая, что у них четвертая стадия рака.