Читаем Блабериды полностью

У входа в редакцию стояла удивительно некрасивая высокая девица с лицом узким и несколько безжалостным, одетая в дождевой плащ, словно на улице была непогода. Её беспокойные руки украшали короткие, ярко накрашенные, в общем, детские ногти. Пыльный цвет волос скрывал седину, а светлые пятна на лице напоминали поплывшие веснушки. Она ждала в углу, скрестив ноги, казалась кособокой и скрученной. Когда я подошёл, девица выдвинулась из угла, держа конверт навесу, как пистолет.

Я взял тонкую бумагу, и она тут же отдернула руку, будто по конверту мог передаться электрический ток или вирус.

— От Сергей Михайловича, — сказала она хрипло и сразу ушла, оставив после себя запах табака.

Я вернулся на рабочее место и огляделся. В такие минуты трудно избавиться от ощущения, что за тобой наблюдают. Галя сидела, откинувшись в кресле, и лениво перебирала безделушки на своем столе. Арина быстро печатала, и её пухлые руки бегали по клавиатуре, как паучки. Виктор Петрович смотрел в монитор, и по улыбке было понятно, что он готовится написать ядовитый комментарий. Нели и Бориса не было.

Я вскрыл конверт. Внутри был свернутый пополам тетрадный листок, исписанный ровным почерком Братерского.

«Максим, здравствуйте!

Вы наверняка знаете, что от средств связи я временно изолирован.

Я не предвидел ареста, но и не исключал его. Он означает, что развязка уже близка.

Мы давно не общались. Я знаю, что Вы проживаете сложный период, чувствуете опустошение. Вокруг практически нет людей, способных понять Вашу ситуацию. Вероятно, Вы сомневаетесь в себе. Ваши выводы насчет «Зари» были верны и неверны, в зависимости от точки зрения. Я знаю, что находится на территории комбината, но в силу определенных причин не могу рассказать — Вы ещё вернётесь к этому поиску. Он важен прежде всего лично для Вас. Вам нужно узнать о себе то, что невозможно рассказать. Иногда чтобы двигаться вовне, нужно двигаться внутрь.

Произошедшее не есть следствие Вашей слабости — это проявление Ваших попыток выйти за круг. Это просто и сложно одновременно, и часто оставляет нас с пустотой внутри. Будьте чуть снисходительнее к себе.

Можете ли Вы оказать мне услугу? Я пойму Ваш отказ. Со своей стороны, могу обещать рассказать Вам подробности о своём деле и некоторых других обстоятельствах, как только у нас появится шанс поговорить с глазу на глаз. Он обязательно появится.

На улице Татищева есть старый дом №19/1. Он имеет статус памятника архитектуры. Состояние у дома плачевное. В настоящий момент готовятся документы для лишения его статуса памятника и продажи. Буду благодарен, если Вы поднимете этот вопрос в своём издании. На обратной стороне Вы найдете имена и телефоны людей, которые могут помочь.

В любом случае, я пойму Ваш отказ.

Сергей Братерский».

Я почему-то вспомнил о злой шутке старшеклассников, которую те проделали со мной, когда я был в начальной школе. Сначала они испачкали мне нос ужасной мазью, вроде мази Вишневского. До вечера я был убежден, что умру от её испарений, пока мама решительно не смыла её водой.

На следующий день старшеклассники извинились и попросили помочь им. Купившись на их раскаяние, я согласился. Нужно было подойти к одной девочке из их параллели и спросить, как чувствует себя Тася. Я сделал это без задней мысли, даже с неким воодушевлением, что мне поручили секретное задание, но девочка вдруг разрыдалась и убежала, толкнув меня в плечо. Потом выяснилось, что Тася был её пуделем, которого накануне сбил автомобиль. Старшеклассники наблюдали со стороны и ухмылялись.

Мать пошла в школу и до отказа разобралась с этими старшеклассниками — у неё это здорово получалось. Но отец, узнав об этом происшествии, сказал мне негромко: «Дурак, значит. Раз делаешь что-то, не понимая зачем — значит, дурак».

* * *

В отсутствие зрителей Виктор Петрович становился неспешным, почти трогательным стариком в вязанном свитере, который печатает указательным пальцем, словно давит на столе невидимых жучков. Он напоминал ракообразное существо, которое медленно ворочается около дна между полипов, само похожее на полип.

Было полдевятого вечера. В офисе остались только я и он. У меня не было срочной работы. Я сидел, потому что ленился идти домой.

Алик материализовался внезапно: я повернул голову и увидел его в трёх метрах от себя. Если давать волю фантазии, пространство в этот момент изогнулось волной и потеряло прозрачность.

Нет, ничего этого не было. Скорее всего, Алик незаметно вышел из кухни.

Бесшумность не была в его характере. Бесшумность в исполнении Алика была тревожной. Он выглядел задумчивым и стоял неподвижно, напоминая собственную голограмму. Это заставило меня смотреть на него слишком долго.

Алик заметил этот взгляд. Он миролюбиво кивнул:

— Работай, работай.

И прошагал в своей кабинет.

Виктор Петрович ответил на мой удивленный взгляд красноречивой гримасой, какую корчат при виде тронутых родственников: дескать, что с них взять? Он хотел ещё что-то сказать вполголоса, но сидели мы далековато. Комментировать шефа вслух он не решился.