– Ты права, мне следовало прийти к тебе. Но Уилл не писается уже несколько лет, так что для меня это был шок. Уверена, что это была просто шутка, которая слишком далеко зашла, но…

– Бен не тряс Уилла, так что тот описался, – обрывает она меня. – Бен тряс Уилла потому, что тот стал писать в штаны.

Мгновенно сконфузившись, я хлопаю глазами.

– Что? – переспрашивает Роберт. Он все время прятался за моей спиной, подальше от линии огня, но теперь решил выступить на передний план.

– Бен говорит, что на площадке Уилл стоял с отсутствующим взглядом и смотрел в никуда, пока остальные звали его поиграть. Он стоял неподвижно. Не реагировал. Мэтью и остальные одноклассники Уилла разозлились и убежали. Бен позвал его еще раз, но Уилл не ответил, и тогда Бен заметил – ну… что Уилл писает. Бен тряс его, чтобы привести в чувство. И Уилл пришел. – Мишель, переводя взгляд с меня на Роберта и обратно, добавляет: – Что бы ни испугало Уилла, это был не Бен.

Пока Роберт, рассыпаясь в извинениях, провожает Мишель до двери, я мысленно возвращаюсь к тому, что Уилл сказал в машине. Со мной произошла неприятность. А потом уже – он тряс меня. Сын уже рассказал мне правду, а я неверно интерпретировала два этих утверждения и выдумала собственный вариант. Боже.

– Раз это не дело рук Бена, – говорит Роберт, когда мы, наконец, покончили с извинениями перед смягчившейся Мишель и распрощались с ней, – что тогда заставило его обмочиться? – На лице Роберта снова читается сомнение. – Это не я.

На этот раз я сохраняю хладнокровие, устав от попыток объясниться. – Нужно показать его доктору. У Уилла кружилась голова, потом он смотрел в пустоту, разве не так сказала Мишель? Может быть, это воспаление среднего уха.

– Это не объясняет его рисунков.

– С этим я собираюсь разобраться прямо сейчас.

Фиби. Чертова Фиби. Я достаю мобильник из сумочки и устраиваюсь в кабинете, закрыв за собой дверь. Эта беседа не для ушей Роберта.

– Какого черта ты играешься? – начинаю я шипеть в трубку, едва Фиби отвечает. – Что ты сказала Уиллу? О ней? У него кошмары – и он описался в школе. Все это дерьмо в нашем прошлом – не моя вина, Фиби. И никогда не была моей. И я не позволю тебе тащить это дерьмо в жизнь Уилла. Мне жаль, что ты до сих пор лелеешь обиду, жаль, что ты считаешь, что я тогда вытянула счастливый билет, жаль, что ты одинока, но я не желаю, чтобы ты появлялась у нас какое-то время. Это понятно?

Закончив свою тираду, я дрожу от напряжения. На другом конце повисает долгая тишина.

– Ты еще там?

– Она умерла, – внезапно произносит Фиби.

– Что?

– Мама. Она мертва. – Воздух со свистом выходит из моих легких – на мгновение я даже забываю снова сделать вдох. – Когда я вернулась в палату, она была мертва. – Голос у Фиби тихий. Собранный. – Я должна была остаться.

Фиби издает долгий вздох, и по его звуку становится ясно, насколько она старается сдерживать эмоции.

– Что произошло, Эмма? С ней было все в порядке, когда я оставила вас вдвоем. Что ты наделала?

<p>21</p>

Я лежу без сна всю ночь, сдерживая зудящие позывы встать, проверить детей, спуститься вниз – в общем, провести все свои новые ночные ритуалы, которые теперь больше напоминают обсессивно-компульсивное расстройство, чем привычку. Я не могу так рисковать. В нашей постели и так слишком напряженно. Роберт повернулся ко мне спиной, но я знаю, что сегодня я не одинока в тщетном стремлении ко сну.

Динь-дон! Ведьма мертва.

Кажется, вместе с этим знанием должно было прийти облегчение. Дверь в мое детство окончательно закрылась. Свобода! Тем не менее я ее не ощущаю. Пока нет. Слова Фиби эхом отдаются у меня в голове.

Что произошло, Эмма?

После этих ее слов я повесила трубку, и все то время, пока Роберт купал Уилла и укладывал его спать, мерила кухню шагами. Потом, когда Роберт спросил меня, что сказала Фиби, я ответила, что не смогла до нее дозвониться. А потом я, эмоционально выпотрошенная, очень долго принимала ванну сама.

Потолок надо мной – настоящая шершавая вселенная. На что намекала Фиби? Это что, кружок по обвинениям? Я обвиняю ее в том, что она забила голову моего сына кошмарными картинками нашего прошлого, а она в ответ обвиняет меня в чем-то гораздо худшем? Часы бегут. Я размышляю о безумии. О том, что я проснулась ровно в 1.13 – точное время, когда моя мать решила размозжить себе голову о зеркало, и с тех пор не могу спать. Это все просто совпадения. Это должны быть совпадения.

Пока Роберт балансирует на грани сна и бодрствования, я как минимум дюжину раз открываю рот, чтобы заговорить с ним, но слова не складываются. Я не могу рассказать Роберту о ней. Не сейчас. После всего, что было сегодня. Так что я лежу в молчании, отчаянно желая выбраться из постели и отправиться бродить по дому, пока чернота не сменится полночной синевой, а потом сероватым полусветом, и я, наконец, смогу урвать хоть час сна для себя.

<p>22</p>

Шесть дней до дня рождения

– Я ожидала увидеть типичного консультанта.