Читаем Бессмертный город полностью

Что ни день они обсуждали с Джорджо Амири его времяпрепровождение в свете. Тот часто недомогал, Жюльен редко бывал у него, но оба с удовольствием общались но телефону, и профессор саркастически комментировал рассказы Жюльена. Жюльен понимал, что нуждается в той дистанции, которую устанавливал профессор между светом и ним, Жюльеном; ему тоже нужно было продолжать тщательно следить за собой, хотя соблазн отдаться на волю событий и был велик, нужно было помнить, что он стал частью города, куда его случайно забросило и который он так быстро, как ему представлялось, раскусил. Признавался он себе в том или нет, но у Жюльена было ощущение, что Н. принадлежит ему. Это не было растиньяковскими размышлениями на кладбище Пер-Лашез; мысли Жюльена занимала не борьба, а скорее безмятежное удовлетворение с примесью радости. Звонки Джорджо Амири служили именно этому — сохранению в нем способности радоваться. Жюльен теперь регулярно вел дневник, и записи в нем были проникнуты одновременно иронией и энтузиазмом. Мало-помалу ирония исчезла, привычки и причуды н-ского света перестали казаться ему необычными, сам он в слишком большой степени разделял их, чтобы осуждать.

На всех парах приближалась весна. Ее приход был вопросом нескольких дней.

Сперва Жюльен не обратил на это внимания, но приглашения на светские рауты стали редкими, а затем и вовсе прекратились. В конце концов он признался в этом м-ль Декормон, и та объяснила происходящее так: в межсезонье, когда покою в городе вот-вот наступит конец и Н. заполнят туристы, всегда наступает такое время, когда жизнь словно замирает. А если проще, шла подготовка к переезду за город, и требовалась энергия Дианы Данини, чтобы так рано принимать гостей на вилле, словом, «эти дамы» были заняты большой весенней уборкой.

Прогулки Жюльена по городу подтвердили слова секретарши. Улицы опустели. Лавочники в квартале Сан-Федерико, казалось, ждали у моря погоды. Он за бесценок купил несколько безделушек, картин, обнаруженных им в чуланах лавок, куда складывалась поломанная мебель, устаревшие или вышедшие из употребления товары. Несколько раз заходил в церковь Санта Мария делла Паче, приделы ее были пусты. Он долго бродил по ней, уже не вглядываясь в знакомые фрески. Однажды утром, сидя на краю колодца, он вытащил из кармана старый конверт и что-то на нем записал, словно хотел не сходя с места продлить эти мгновения покоя. Монах в белой рясе кивнул ему. В огромном сверкающем нефе он остановился перед величественным распятием, которым так любовался в первые свои посещения, и поставил свечу. Это было ново и неожиданно для него самого, толком не знающего, верит ли он еще. Губы его шевельнулись, припоминая слова молитвы, некогда знакомой ему. Часовня с распятием была выстроена Бекерами, соседняя — Данини, еще одна — Нюйтерами; часовня Грегорио как всегда была на запоре. За неделю до вербного воскресенья, венчающего начало весны, к нему снова зашел Валерио, и они провели вместе вечер.

Они теперь часто виделись. Валерио водил его по музеям, уже знакомым Жюльену, и показал ему еще ряд знаменитых полотен, которыми так гордился город. Сводил он его и в запасники, и в реставрационные мастерские, но даже в уже хорошо знакомых ему музейных залах Жюльен узнал много нового о картинах, которые любил Валерио. Тот часто повторял ему, что значительность сюжета не играет важной роли. Чем больше стараются критики или простые зрители расшифровать самые замысловатые символы, тем больше утверждается личность творца, порой лишь переводящего в образы почти закодированный язык.

Жюльен слушал собеседника, не пытаясь вникнуть в его слова по-настоящему. Зато он очень хорошо понимал, что между прошлым города вкупе с его ежедневной жизнью, с этими святыми и мучениками, этими сеньорами со свитой и портретами, с которых на него в не меньшей степени, чем он на них, смотрели изображенные на них люди, существовала очень тесная и определённая взаимосвязь: различные образы и символы рассказывали по сути одну и ту же историю — историю Н., вечную историю. Он отважился посвятить Валерио в свои мысли. Тот молча выслушал его.

В понедельник, незадолго до вербного воскресенья, Валерио позвонил ему, как это часто случалось, чтобы предупредить о своем приходе; он сразу упал в кресло и опорожнил несколько рюмок выдержанного коньяка, которым Жюльен регулярно запасался у своего отдаленного родственника, жившего близ Ангулема.

— Бывают дни, когда мне больше невмоготу! — вырвалось у Валерио после долгой паузы.

Залпом осушив очередную рюмку, он зашелся в приступе кашля. Жюльен понял, в чем дело: жизнь Валерио протекает меж двух огней. Но Валерио покачал головой.

— Виолетта и Мод — это не самое трудное.

Он много и слишком быстро пил, и по его бессвязной речи Жюльен понял, что дело в самом городе, жизнь в котором стала для его друга невыносимой.