Читаем Берлинская лазурь полностью

– Как что? Там же будет скандал, тебя же королева Виктория со свету сживет, она же сделает так – ты же знаешь, знаешь, знаешь, – что с тобой больше никто в России работать не будет!

– Ну и? Буду работать не в России.

– А где? Здесь? Да кому ты нахер здесь сдалась?

– Переводчики везде нужны. В конце концов, преподавать на удаленке буду, на еду хватит, и время на свои проекты останется.

– Да-а-а-а, это все бухло, ты ж еще пьяная, вы ж бутыль вискаря вчера на двоих выжрали. Потом протрезвеешь и пожалеешь нахуй! Иди стирай сообщение, пока еще можно.

Телефон завибрировал и включил экран, всплывшее окошко показало: «Ах так…»

– Уже нельзя. Королева Виктория прогнала меня со двора. Больше нигде не примут. Да и пох!

– Ты сдохнешь в нищете, будешь спать под мостом и жрать объедки.

– Замуж выйду.

– За ужасного старого и жадного мудака.

– За прекрасного любимого и любящего человека, богатого и щедрого.

– Это за какого-такого?

– Ну, я его пока не знаю.

– Вот-вот, нужна ты кому, кляча старая!

– По местным меркам, совсем даже не старая, а очень красивая экзотичная славянка. Вон смотри, сколько тут вокруг мужчин прекрасных!

– Это они тебе просто вдуть хотят. Ну, может, потом еще разок-другой вдуть. А женятся они на приличных юных девушках, а не на таких психичках-истеричках.

– Ой, слушай, все, достал, иди уже отсюда. Смотри, мне мама звонит. Привет, мама!

– …ты ничего не хочешь мне сказать?

– Привет, мама, как твои дела?

– Не придуривайся.

– А что случилось? – голос Лизы был подозрительно бодр, сказывался пережитый нервяк, виски, еще явно не выветрившийся из организма, и внезапная легкость от сброшенного груза обязательств перед общественностью.

– Я три дня пытаюсь тебе дозвониться. Все пытаются. Ты знаешь, го-о-о-оре-то какое, Лёша у-у-умер, – наигранно трагично взвыла мать.

– Знаю. Мне уже доложили. Пусть земля ему будет пухом.

– Тварь. Это же все из-за тебя!

– Нет, это из-за того, что он запивал алкоголем таблетки. Вот психика и не выдержала. Я предлагала ему пойти к терапевту. Не успел.

– Больно ты умная! К терапевту! Не все такие психи, как ты, не всем нужны эти твои психолухи. Как-то без них жили, войну прошли, и еще столько же проживем.

– Херово, к слову, жили.

– Это что ты мне сейчас сказала?

– Да и сейчас живете не очень.

– Что-о-о? Да у тебя дед с войны без ноги вернулся, троих поднял, а ты, тварь неблагодарная…

– Да и будете жить вы тоже не очень, если такими категориями мыслить не перестанете.

– Ах ты зараза! Не звони мне больше никогда, слышишь, нет у меня больше дочери. И на похороны мои тоже не приезжай, видеть тебя не хочу.

– Договорились. Ок.

Из трубки послышались короткие гудки. Точнее, повисла тишина прерванной электронной связи, но мозг, привыкший к гудкам еще со времен стационарных телефонов, постоянно додумывал их. Лиза выключила телефон. На сегодня хватит. Угасающий экран показал 9:05 утра. Самое время пойти попробовать еще поспать. Тем более теперь, когда больше у нее нет ни мамы, ни работы. Конечно, они когда-нибудь помирятся, но не как всегда. Лиза не побежит за ней, соглашаясь и вымаливая прощение за то, что она самая отвратительная и неблагодарная дочь на земле, что испортила ей всю жизнь и, исключительно назло, испоганила свою, не прислушавшись к мудрым советам. Она не станет обещать, что больше так не будет, и платить контрибуцию самоуничижением и раскаянием. Все. С нее хватит.

Она прошла в спальню. Из-за неплотно задернутой темной шторы пробился луч света. Ему удалось так картинно упасть на белоснежную упругую Катину грудь, что Лиза вздрогнула от невероятной красоты момента. На кровати, разметав по подушке роскошные рыжие кудри, лежала абсолютно восхитительная женщина. Нет, она знала, что Катя невозможно хороша, но такой, как сейчас, не видела ее никогда. Не раздумывая ни секунды, она метнулась в гостиную, схватила кисточки, краски, первый попавшийся холст и полотенце, чтоб подложить под него. Ни о каком мольберте не могло быть и речи, шум мог разбудить ее музу. Кое-как расположившись на полу, она приступила к делу. В комнате было темновато, рисовать пришлось практически наощупь, но ее это не остановило. Потом посмотрю. Сейчас главное – зафиксировать. Как запрокинута рука, как изгибается линия подбородка, как пылает костер рыжих волос, как грудь… боже, боже, что это за грудь! Такая сочная, живая и фарфоровая одновременно. Белые простыни с синеватым отливом – рефлексом от штор. Так вот ты какая, берлинская лазурь. Ты волшебная, я это знала.

Катя проснулась через пару часов и с удивлением обнаружила сидящую на полу Лизу, всю перепачканную синей, рыжей и белой краской. На коленях у нее лежал небольшой холст, на котором она сосредоточенно растирала что-то пальцами, не обращая внимания на подругу.

– Неужто меня рисуешь?

– Ага, – ответила Лиза, не отвлекаясь от процесса.

– Я могу посмотреть?

– Да, уже можешь, спасибо, я закончила. Испытала самый настоящий творческий оргазм. Ты восхитительна. Вот, смотри.

– Бог ты мой! Ты моя богиня, это охрененно!