– У меня почему-то не было сомнений, что тебе понравится. А теперь, да, хвали меня, хвали, захваливай, я так по этому истосковалась.

Вместо ответа Катя, подчиняясь внезапному порыву, подошла к подруге и поцеловала ее. Лиза охотно ответила, обняла и поняла, что Катина кожа на ощупь еще нежнее, чем на вид. Пальцы все еще были в краске. Вскоре и модель, и простыня вполне совпали по колориту с портретом. Берлинская лазурь и кадмий оранжевый – идеальное сочетание.

– Почему ты раньше не рисовала?

– Раньше рисовала. Это потом не рисовала. А теперь вот снова рисую. Получается?

– Еще как получается! Такой художник, оказывается, каким-то переводчиком работает.

– Уже не работает.

– ???

– Пару часов назад я послала нахуй королеву Викторию.

– Да ладно!

– Ага.

– Прямо нахуй?!

– Ну, практически. Она никогда не простит. Приложит все силы, чтобы со мной никто больше не работал.

– Бли-и-и-ин.

– Все в порядке. Я счастлива. Буду теперь художником. А на кусок хлеба уж как-нибудь да заработаю. Пошло оно все.

– М-да, слушай, ну если что, ты звони, я как-то договорюсь с Алексом, сможешь у нас пожить, когда Миша приедет.

– Да не, спасибо, не настолько. У меня еще пока есть кое-какая заначка, не голодаю. Надо все-таки встать и пойти на ярмарку. Там еду дают, и каштаны, и глинтвейн. И красивенько. Ты ведь, поди, тоже еще не была?

– Неа.

– Значит, пора вставать, нас ждут великие дела, глинтвейн и каштаны.

Рождественская ярмарка заняла большую часть Александрплатц, превратив серую и невзрачную площадь в музыкальную шкатулку и веселый балаган. Пахло жареным миндалем, имбирными пряниками, мясом на гриле, печеными каштанами и, конечно, глинтвейном. Его традиционно разливали в кружки с символами Берлина. Чуть поодаль расположились небольшой каток, колесо обозрения и рождественский поезд, проезжающий среди наряженных елок и сцен появления на свет главного виновника всех этих прекраснейших бесчинств. Отовсюду звучала музыка, смех, рождественские песенки. Но вдруг через весь этот праздничный гул и многоголосье до Лизы долетел знакомый звук. Тот самый странный инструмент. Не может быть!

Ни говоря ни слова и стараясь никого не облить горячим вином, она устремилась сквозь толпу. Не задавая лишних вопросов, Катя последовала за ней. В конце площади стоял разноцветный фургон бродячего цирка. Боже, неужели они еще существуют? Он выглядел так, будто приехал сюда прямиком из начала прошлого века. На небольшой сцене старик в серой мантии и девушка в пышном платье принцессы показывали рождественскую пьесу. Лиза с изумлением поняла, что в основу представления легло какое-то уж совсем альтернативное Евангелие. В пещеру к младенцу пришли не пастухи и не волхвы, а старушка в черном плаще и с косой. Она вкрадчиво шептала Иисусу, что его смерть чрезвычайно важна для всех людей и ей необходимо как следует его подготовить. Затем она учила его – уже подростка – драться на палках и зачем-то заставляла носить туда-сюда тяжелый крест. А потом… Лиза не смогла заставить себя досмотреть, потому что наконец поняла откуда шел дивный звук. В дальнем углу сцены сидел потрясающей красоты юноша и перебирал струны какого-то совершенно неземного инструмента, лежащего у него на коленях. Лиза подошла ближе. Наконец он поднял голову. Она вскрикнула и подпрыгнула, хлопая в ладоши.

Это был Кэрол.

XIV

Выключить телефон еще на несколько дней было, конечно, богатой идеей. Никто не мог дозвониться, дописаться и достучаться до Лизы, пока она, уйдя в творческий запой, почти круглосуточно писала новые картины. Наконец она снова поймала тот самый, свой, стиль. Чуть смазанные контуры, непрорисованные черты, но и характер, и сходство, и ощущение угадываются однозначно. Скорее, не изображение, а проявленный не совсем материальный образ. Суть и сущность. Так, Лео смотрел с ее холста диким хищным зверем, яростным, страстным и разрушающим все на своем пути. Томас вышел очень странно. Она изо всех сил пыталась придать ему мягкость булочника и готовность приютить уставшего путника, но вместо этого он получался резким, угловатым, и даже каким-то жестоким. Зато Джо в своем халате и в красных интерьерах казался воистину королем. Она даже не погнушалась поместить рядом с ним парочку обнаженных белокурых нифм, что явно выгодно подчеркнуло его величие. А вот Кэрола ей изобразить не удалось. Он – как звучащая вдали музыка: вроде угадывался, но тут же растворялся в воздухе и пропадал. Но Лиза надеялась однажды написать его с натуры.