Читаем Берлинская лазурь полностью

Всадником на вороном коне Лиза ворвалась в едва открывшееся кафе и с порога протрубила «То-о-о-омас! Еды мне, еды! Сро-о-очно!», а затем, плюхнувшись на высокий стул за барной стойкой, уже чуть потише взмолилась:

– Хотя бы кофе налей мне с молочком, но побыстрее, пожа-а-алуйста.

– Что стряслось, бедное дитя?

Томас бросил медитативный процесс полировки бокалов и поспешил озадачить кофе-машину приготовлением латте.

– Все в порядке, просто очень голодная. Ничего не ела уже больше суток.

– Ого, зачем же ты так с собою?

– Да это вовсе не я. Так получилось. Оказалась вчера на довольно странной вечеринке.

– Хм, странная вечеринка? В Берлине? Удивительно! Ха-ха!

– Не, ну понимаю, что у вас все в порядке вещей, но для меня пока странно.

– И что же там было странного?

– Напиток. Я после него разлетелась на атомы и боялась не собраться обратно в ту самую Лизу, которой была. До сих пор не уверена, что получилось. По крайней мере, пока я не съем твой фирменный сэндвич, опасаюсь устраивать проверочный тест. Собрание с завязанными глазами возле кладбища тоже, так сказать, добавило…

В этот момент Томас вздрогнул, но постарался не подать вида. А затем повернулся и с какой-то неестественной улыбкой и деланной отцовской интонацией пожурил

– Ну что же ты! Большая, вроде, девочка! Как так можно, с завязанными глазами, ночью, к черту на рога, насильно пить черт-те что черт-те с кем?!

– Я не говорила, что насильно.

– Я догадался.

– Ты знал. Ты там был?

Томас неопределенно пожал плечами.

– Кто знает? Где я только не бывал. Ваш кофе, мэм.

Он поставил перед ней большую чашку латте, тарелку с печеньками и несколько миниатюрных баночек джема.

– Не бойся, здесь нет ничего, кроме кофе, молока и быстрых углеводов.

– Мне кажется, что теперь я боюсь только, что, по ходу, уже ничего не боюсь.

После пары чашек кофе (во вторую для пущего эффекта был добавлен добрый глоток односолодового) и пары шкворчащих, запеченных с сыром сэндвичей Лиза заметно пошла на поправку. Щеки порозовели, а желудок перестал ощущаться как черная дыра, пожирающая саму себя. Жизнь определенно налаживалась, и она уже начинала потихоньку подшучивать и над Томасом, и над своей вчерашней ситуацией, и над стилем жизни в Берлине в общем и в частности.

– Ой, да брось ты меня поучать, будто сам раньше не ввязывался в сомнительные истории и не посещал полулегальные мероприятия!

– А с чего ты решила, что я перестал их посещать? Мне всего пятьдесят пять, для Берлина самый возраст. Уже можно совсем все, ни за что не стыдно и, самое главное, наконец-то есть на это деньги! И мне уже нечего терять. Не то что тебе, девочка!

– То есть, по твоему, я слишком молода?

– А сколько тебе?

– Тридцать семь.

– Конечно! В Европе в этом возрасте только-только задумываются о семье, замужестве и детях. Задумываются, а потом такие – да ну, нет! Я еще слишком молода, поживу-ка я еще, пожалуй, для себя!

– А как же «поскорее родить», «тикающие часики» и вот это все, чем пугают врачи и рано рожавшие?

– Ну, возможно, когда женщины делали это в поле и шансы выжить в процессе были невелики, имело смысл затевать все как можно раньше, пока тело максимально здорово. Но теперь, под присмотром всевозможных врачей, спокойно рожают и в сорок, и в пятьдесят, и я бы не сказал, что получается как-то хуже. К тому же, если сравнивать физическое и психическое состояние и развитие матери, я бы не был так уверен, что первое принципиально важнее второго. Все же, когда нового человека создает уже полноценный взрослый, это куда лучше для ребенка. У меня есть сестра, младше на двадцать лет, и вот, глядя на нее, я понимаю, что большинство проблем, которые были у меня в детстве и юности, ее просто-напросто не коснулись. А все потому, что мать не отыгрывала на ней свои комплексы, не переносила обиды и не закрывала ею свои гештальты. Да и со здоровьем у нее все в порядке. С детства росла в комфорте и достатке, и к тому же в полной семье. А я уж как получился, так получился.

– Хорошо же получился!

– Не жалуюсь. Но кто знает, будь я более любим и желанен, может, получился бы еще лучше.

– Куда уж лучше, ты и так бог!

– А ты думаешь, так просто быть богом? Все от тебя чего-то хотят, а сами при этом пальцем о палец не ударят. И все я им плохой, и все чего-то не додаю, а что додаю – не то, не тогда и не с тем. Сами не знают, чего им надо, а я виноват!

Он повернулся к Лизе спиной, и ей показалось, что он сделал это специально, чтобы она не видела его то ли разъяренное, то ли плачущее лицо. Включил радио, и оттуда моментально раздалась песня Depeche Mode:

В этот момент двери кафе распахнулись, и с улицы вихрем ворвался мужчина в распахнутой рыжей кожаной куртке, с развевающимися черными как смоль кудрями и, ослепляя всех присутствующих белозубой улыбкой, нараспев по-испански воскликнул: