Читаем Берлинская лазурь полностью

Придя домой, она немедленно и с упоением взялась за дело. Судорожно разорвать коробку с мольбертом и полиэтилен на холсте, распаковать краски и кисти, налить растворитель, выдавить по чуть-чуть масла на край палитры, оставив пространство для смешения цветов, и застыть, как парализованная, перед чистым белым холстом. Это был главный ее страх: «Он так прекрасен, невинен и идеален, а я сейчас возьму и испорчу его своей мазней, – чуть не плача, думала она. – окей, сейчас, аккуратно-аккуратно, слегка набросаю карандашом, все прострою, продумаю, и вот тогда-а-а-а…» Но в этот момент перед ее внутренним взором возникло поворачивающееся к ней лицо Ви с немного надменной улыбкой, которая будто издевалась над ней, спрашивая, неужели ты действительно хочешь сделать все не хорошо, а «аккуратненько»? Неужто я та, которую надо тщательно простраивать? Действительно ли ты будешь делать все «правильно», а не по-своему? И, будто в трансе, Лиза отложила в сторону карандаши и кисти и провела по палитре ладонью, набрав в нее всех цветов понемногу, а затем резко приложив к девственному холсту, оставляя на нем причудливый разноцветный след.

– Ну вот и все, теперь он не чистый, не белый и вовсе не страшный. Продолжаем, – воскликнула она и тут же почувствовала, как сидящая одновременно на мосту и в ее голове Ви удовлетворенно улыбнулась.

На весь процесс ушло около двух часов. Лиза абсолютно выпала из времени и не могла точно сказать, что это было: вечность или мгновение. Даже когда за окном стемнело, она не сразу решилась включить свет и какое-то время работала практически на ощупь. К своему удивлению, она открыла фотографии всего лишь пару раз в самом начале. Все остальное время Ви будто сама по себе проявлялась у нее из-под пальцев, и порой это происходило буквально. Холст, который был чуть больше квадратного метра, спокойно позволял прописывать руками, без помощи каких-либо приспособлений, даже довольно мелкие детали, не лишая всю картину живости и экспрессии. Не обошлось и без портретного сходства, хотя Лиза с самого начала решила не делать на него ставку, дабы не превращать произведение искусства в ярмарочную поделку типа очередного бесполезно-уродливого «портрета с фото». Сложнее всего было закончить. Ей так хотелось сделать еще что-то, улучшить еще чуть-чуть, но велик был шанс безвозвратно все испортить. «Лучшее – враг хорошего» – этот принцип спас огромное количество шедевров, но страшно представить, сколько так и не удалось спасти.

– Как вы узнаете, что закончили картину? – спросили однажды Джексона Поллока, известного своими абстрактными полотнами, в которых действительно было не очевидно, где начало, а где конец.

– А как вы узнаете, что кончили? – спросил он в ответ.

Лиза решила руководствоваться этим же принципом. В определенный момент, глядя на свое произведение, она почувствовала глубочайшее удовлетворение сродни хорошему оргазму. Ей нравилось то, что она видела, ей нравилось то, что она чувствовала, ей нравилось то, что переполняло ее. Коротким росчерком мастихина она оставила в углу что-то типа автографа, хотя прежде стеснялась. Считала, что подпись неизвестного художника только портит картину. Но не в этот раз. Сейчас она сделала это с гордостью. Ей не терпелось показать Ви. Она была уверена, что та оценит. Лиза выглянула с балкона. На мостике сидела пара ребят, но Ви не было. Открыла пачку сигарет, но та оказалась пустой. Хотелось с удовольствием покурить, отмечая окончание сложной и удачной работы. К тому же душа просила большой бокал хорошего красного, и Лиза отправилась одеваться.